Между тем как от страха столько ярких лучей
В их глазах, что светлее каждый беглый их взор,
Чем летящий по небу огневой метеор;
Бьется сердце ребенка, не стихает гроза,
Но у матери скорбны и без блеска глаза.
«О, не смейся, мой милый, о, не смейся, шутя,
Лучше спи, успокойся, дорогое дитя,
Сон обманет ту муку, что грозит нам с тобой,
В чем она, я не знаю, но страшусь пред судьбой,
Потому что с тобою будет разный нам путь!
Спи же, спи пред разлукой! Эта бледная грудь,
Что трепещет в испуге, — для тебя колыбель,
Для тебя, мой желанный, в ней приют и постель.
Что есть жизнь, что есть смерть, что есть мы, если в час
Как погибнет корабль, больше нет уже нас?
Как! не видеть тебя, быть без ласки твоей?
После жизни быть тем, чем мы были пред ней?
Этих рук не касаться, не знать этих грез —
Этих губ, этих глаз, этих нежных волос?
И не знать этой речи, что ласкает мне слух,
Всей телесной одежды, одевающей дух,
Что моим был ребенком, был родимым, — и вот,
Погасает, бледнеет, точно радуги свод,
Чьей улыбке была я — вниз упавшим дождем?»
Вот корабль содрогнулся, как разрушенный дом.
Погружается в воду, чтоб уйти навсегда;
Тигры вспрыгнули в страхе, дюйм за дюймом вода
Наползает, как туча, и растет, как гроза.
Коченеют от страха лапы, уши, глаза;
И в груди их внезапно с тяжкой силой возник
Продолжительный, хриплый, потрясающий крик,
Он пронесся по горным пенным долам волны,
И, как эхо, от высей он достиг глубины,
Смешан с хлещущим свистом встречно бьющих дождей.
И влеком ураганом над пространством зыбей:
Он от запада мчался, ураган грозовой,
И к восточному ветру бросил яростный вой,
Поперечным теченьем разделяя объем
Возмущенного вихря с разрешенным дождем;
Как в глуши первобытной, меж деревьев и трав,
На слона, выскользая, нападает удав, —
Как проворный и черный, быстрокрылый баклан, —
Над глухим океаном как другой океан, —
Буря мчится, домчалась вплоть до тех облаков,
Что для мира восстали колоннадой основ,
Опершися на море, вознеслись до небес,
И окутали бурю целым храмом завес;
Но она порвала их, как гремучий ручей
Глыбы скал разрывает, чтобы мчаться звончей:
И огромные тучи раздробились вдали,
Точно камни от храма при трясеньи земли;
Точно пыль от паденья этих тяжких камней,
Тучи в буре распались, разметались по ней;
Из расселины страшной облаков грозовых,
Там где утренний воздух был и ясен и тих.
Точно полчища света, протянулись лучи,
Златоцветны, кристальны, и светло горячи,
Проницательно остры, устремились, и вот
Эти полчища слились у рассветных ворот.
Все растет, все яснее в черной буре пролом,
И пещеры туманов озарились кругом,
И свирепые ветры погружаются в сны,
Убаюканы качкой монотонной волны
И продольным сияньем колыбельных зыбей;
А вверху, разгораясь в яркой славе своей,
