Когда б иным чем, вместо света,
Питаться стал хамелеон,
Когда б совсем он стал телесный,
Тогда б он ящерицей был.
Служи всегда мечте небесной,
Поэт, создание светил!
ИНДИЙСКАЯ МЕЛОДИЯ
Я проснулся, задрожал,
Мне во сне явилась ты,
Нежный ветер чуть дышал,
Ночь светила с высоты:
Я проснулся, задрожал,
И не знаю почему,
И не знаю, как попал
Я к окошку твоему!
Теплый воздух сладко спит
На замедлившей волне,
Дышит чампак, и молчит,
Как видение во сне;
Укоризны соловья
Гаснут, меркнут близ куста,
Как умру, погасну я
Близ тебя, моя мечта!
В сердце жгучая тоска!
Я в сырой траве лежу!
Холодна моя щека,
Я бледнею, я дрожу.
Пробудись же и приди,
Мы простимся поутру, —
И, прильнув к твоей груди,
От тревоги я умру!
К СОФИИ
Ты нежна, и кто нежней
Между Нимф земли и моря;
В легкой стройности своей
Ты как дух в земном уборе,
Все в тебе живет, горит,
Рдеет, млеет, говорит.
Взор — двузвездная Планета,
Взглянешь — в мудром нет ума;
В нем — с огнем и с лаской света
Зыбко слита полутьма,
В нем веселость нежно дышит,
Так Зефир волну колышет.
Кто в глаза твои взглянул,
Тот от счастия бледнеет;
В чьей душе твой смех уснул,
Тот душою цепенеет.
Странно ль, если, вняв твой смех,
Я слабей, бледнее всех.
Как роса под ветром нежным,
Как под Бурями волна,
Как лазурь, что вихрем снежным
Глубоко потрясена,
Близ тебя, как возле духа,
Весь я полон зренья, слуха.
К ВИЛЬЯМУ ШЕЛЛИ
With what truth I may say —
Roma! Roma! Roma!
Nou e piu come era prima![4]
Погибший мой Вильям, в котором
Какой-то светлый дух дышал,
И ликом нежным, как убором,
Свое сияние скрывал,
И сжег его лучистым взором, — 
