Перси Шелли – Застроцци (страница 120)

И с того дня глубокая, разрушительная меланхолия захватила престол моей души. Наконец, во время моих философских изысканий, я нашел метод, при помощи которого человек может жить вечно, и он был связан с моим сном. Оглядываясь назад, мне пришлось бы рассказывать о слишком многих ужасах, связанных с обстоятельствами этого открытия. Довольно сказать, что я пришел к выводу, что высшее существо действительно существует. Но, ах, какую же цену я заплатил за это знание! Лишь одному человеку, Вольфштайн, могу я передать тайну бессмертия и отказаться от него. О, с каким удовольствием я это совершу! Тебе я поведаю эту тайну, но прежде поклянись — даже Богом, если захочешь...

— Клянусь! — вскричал Вольфштайн в порыве восторга; жгучий экстаз разлился по его жилам; глаза его сверкали удовольствием. — Клянусь, — продолжал он, — и если Господь...

— Мне незачем, — продолжал Джинотти, — дальше рассказывать о том, как я использовал это, чтобы руководить всеми твоими поступками. Это ты достаточно поймешь, когда последуешь моим указаниям. Возьми, — сказал Джинотти, — и... и... сделай смесь согласно указаниям этой книги. Жди в полночь у развалин аббатства близ замка Сент-Ирвин во Франции, и там — о чем нет нужды говорить — ты встретишь меня.

ГЛАВА XI

Различные события и перемены, приносящие надежду на лучшие дни, ничего не сулили несчастной Элоизе. Немпер, достигнув цели, к которой влекла его собственная подлость, не испытывал уже почти никакой привязанности к несчастной жертве своей низости. Он обращался с ней самым жестоким образом, и его злоба лишь усиливала тяготы ее злосчастий. Как-то раз, подавленная жестокостью своих несчастий, Элоиза сидела, уронив голову на руку, и с мучительной печалью вспоминала те события, в результате коих она стала тем, чем была теперь. Она желала сменить ход своих мыслей, но тщетно. Попытки заглушить чувства лишь бередили раны ее души. Смерть любимого брата, которого она так нежно любила, придавала горечь ее чувствам. Остался ли на земле хоть кто-нибудь, на чьей дружеской груди могла бы она излить чувства, непонятные никому другому? Ах нет! Нет такого друга. Никогда, никогда более не будет у нее такого друга. Никогда более она никого не любила, а теперь принесла в жертву свое понятие добра и зла человеку, который никогда не ценил ее превосходства и не был способен вызывать у другого иных чувств, кроме ужаса и страха.

Такими были ее мысли, когда в комнату вошел Немпер в сопровождении некоего дворянина, которого он попросту представил как шевалье Монфора, знатного англичанина, своего друга. Это был красивый человек с приятными манерами. Он заговорил с Элоизой с плохо скрываемой уверенностью в собственном превосходстве и, казалось, был убежден в своем праве разговаривать с ней, а Немпер и не собирался разубеждать его. Разговор коснулся музыки, Монфор спросил мнение Элоизы.

— О! — воодушевленно воскликнула она. — Мне кажется, она возносит душу к небесам. Мне кажется, из всех наслаждений жизни это — самое высшее. Кто из живущих, внимая музыкальной гармонии, не позабудет о своих горестях и о самом земном существовании среди порождаемого ею восторга? Разве не так, шевалье? — сказала она, ибо живость его манер очаровала Элоизу, чей нрав, от природы легкий и живой, был угнетен страданиями и одиночеством.

Монфор улыбнулся, увидев, как пылко она открыла свое сердце, поскольку, когда она говорила, ее выразительное лицо озарялось чувством.

— Да, — сказал Монфор, — она действительно с могучей силой пробуждает влечения души; но разве благодаря самому оживлению чувств, затрагивая, возможно, давно мертвые струны тайного и восторженного экстаза, не пробуждает она и силы скорби равно как и наслаждения?

— Ах! Это верно, — вздохнула Элоиза.

В этот момент он подошел к ней. Немпер встал и словно преднамеренно покинул комнату. Монфор искренне прижал к груди ее руку, поцеловал ее, затем отпустил и сказал:

— Нет-нет, чистая Элоиза, тебя не пятнает даже окружающий тебя порок, и я ни словом не обижу тебя. О! Более не могу скрывать этого от тебя — Немпер негодяй.

— Неужели? — сказала Элоиза, уже смирившаяся с самыми жестокими ударами судьбы. — Тогда я уж и не знаю, у кого искать убежища. Тогда все вокруг негодяи.

— Слушай же, оскорбленная невинность, и подумай, кому ты доверилась. Десять дней назад Немпер был в одном из игорных домов Женевы. Он играл со мной, и я выиграл у него значительную сумму. Он сказал, что сейчас заплатить не может, но у него есть красивая девушка, которую он отдаст мне, если я не стану требовать долг. «Est elle une fille de joye?»[8] — спросил я. «Oui, et de vertu practicable»[9]. Это успокоило мою совесть. В момент беспутства я согласился на его предложение и, поскольку деньги для меня почти ничто, разорвал вексель на тысячу цехинов. Но я не представлял, какой ангел должен был быть принесен в жертву низкой алчности существа, которому она доверила свою судьбу. Видит небо, я сейчас же найду его, обвиню в бесчеловечном разврате, и...

— О нет, нет! — вскричала Элоиза. — Не ищите его! Все, все в порядке, я брошу его! Как же я вам благодарна за эту незаслуженную жалость к падшей, которая, увы, слишком хорошо понимает, что не заслуживает ее.

— Ах! Вы заслуживаете лучшего на свете! — перебил ее тронутый Монфор. — Вы достойны рая! Но покиньте этого лживого негодяя и не говорите, злая красавица, будто у вас нет друга — он у вас есть, самый сердечный, самый бескорыстный друг, и это я!

— Но, — нерешительно сказала Элоиза, — что...

«Скажут люди», уже была готова добавить она, но, убежденная в том, что она уже и так давно и низко пала во мнении света, лишь вздохнула.

— Тогда, — продолжил Монфор, не заметив ее нерешительности, — поедемте со мной в милый домик неподалеку, которым я владею. Поверьте, с вами будут обращаться с почтительностью, которая подобает вашему положению, и, хотя я и могу поддаваться привычному беспутству, моя честь не позволит причинить зло той, кто пала жертвой другого.

Хотя жизнь Монфора была безнравственной и вольной, она не была следствием врожденной склонности к порокам, — это было следствием несдержанного воображения, не слишком облагороженного. Но все добрые свойства его души заставили его пожалеть покинутую Элоизу. Его сердце, обычно восприимчивое к тонким чувствам, было тронуто, и он по-настоящему и искренне — да, он был распутником, но не из принципа — верил собственным словам.

— Спасибо вам, благородный человек, — с чувством сказала Элоиза, — я от души благодарна вам. — Знакомство со светом еще не окончательно заставило Элоизу относиться с недоверием к мотивам его представителей. — Я принимаю ваше предложение, и надеюсь лишь, что моя уступчивость не заставит вас считать меня не тем, что я есть.

— Никогда я не смогу считать тебя никем иным, как страдающим ангелом, — с чувством ответил Монфор.

Элоиза вспыхнула, понимая, что пылкая речь Монфора не просто комплимент.

— Но могу ли я спросить моего благородного покровителя, как, где и когда я буду освобождена?

— Оставь это мне, — ответил Монфор. — Будь готова завтра к десяти вечера. Внизу будет ждать карета.

Вскоре вошел Немпер, и их беседа прервалась, и вечер тянулся медленно и скучно.

Быстро летели часы, приближалось мгновение, когда Элоизе снова предстояло испытать милосердие мира. Настала ночь, и Элоиза села в карету, потом туда впрыгнул Монфор. Некоторое время она не могла прийти в себя от возбуждения. Наконец Монфору удалось успокоить ее.

— Дорогая моя мадмуазель, — сказал он, — зачем вы без нужды так будоражите себя? Я клянусь ценить вашу честь выше моей собственной жизни, и мой спутник...

— Какой спутник? — тревожно перебила его Элоиза.

— Мой друг, — ответил он. — Он живет вместе со мной. Он ирландец, очень добропорядочный, он настолько ненавидит всякое gaiete de coeur[10] что вам нечего опасаться. В общем, это такой влюбленный пастушок, который даже не знает предмета своей любви. Он бродит по окрестностям, пишет стихи и, в общем, слишком сентиментален, чтобы тревожиться на его счет. Уверяю вас, — добавил он более серьезно, — хотя я и не слишком романтичен, у меня есть чувство чести и человеколюбия, которые велят мне уважать ваши горести как собственные.

— Да-да, я верю вам, добрый человек, и я не думаю, чтобы у вас мог быть беспринципный друг.

Она не успела договорить, как карета остановилась, и Монфор, выскочив наружу, подал Элоизе руку и повел ее в дом. Он был опрятно обставлен в английском духе.

— Фитц-Юстас, — сказал Монфор своему другу, — позволь представить тебе мадам Элоизу де... — Элоиза вспыхнула, как и Фитц-Юстас.

— Идемте, — сказал Фитц-Юстас, борясь с застенчивостью, — ужин готов, а леди наверняка устала.

Фитц-Юстас был хорошо сложен, но во всей его фигуре была некая томность. Его темные выразительные глаза, встретившись с глазами Элоизы, сверкнули необычайно ярко, несомненно, из-за пробудившегося в нем любопытства. За ужином он почти не разговаривал и предоставил своему более общительному другу беседовать с Элоизой, которая ожила, избавившись от ненавистного преследователя. Да, снова Элоиза радовалась жизни — сладостный дух общения не умер в ее сердце, дух, который озаряет даже рабство, смягчая его ужасы, и не гаснет даже в темнице.