Перси Шелли – Застроцци (страница 119)
— Какой чудесный напев! — воскликнул Немпер, когда она закончила.
— Ах! — сказала Элоиза, глубоко вздыхая. — Это грустная песня, ее написал мой бедный брат, как помню, дней за десять до смерти. Это мрачная история, он не заслуживал такой судьбы. Я когда-нибудь расскажу вам, но сейчас уже поздно, доброй ночи.
Шло время, и Немпер, увидев, что действовать надо осторожнее, больше не пытался влиять на Элоизу столь ощутимо несостоятельными аргументами, но он обрел над ее доверчивой душой столь большую и непостижимую власть, что в конце концов на алтарь порока, гордыни и коварства была принесена невинность безупречной Элоизы. Ах, гордец! Едко насмехаясь над безупречностью репутации, среди лживых суждений света, почему ты отвернулся, словно от заразы, когда твоя несчастная слабая жертва приблизилась к тебе? Смотри, как струятся слезы по ее щекам! Она раскаялась, а ты — нет!
Неужели думаешь ты, развратник, исходя из принципов порочности, неужели ты думаешь, что ты вознес себя на уровень Элоизы попыткой опустить ее до себя? Нет! Неужели ты надеешься, что твое кощунство не будет замечено? Господь, которого ты оскорбил, отметил тебя! На вечных скрижалях небес записано твое оскорбление! Но преступление бедной Элоизы вычеркнуто благодаря Его милости, милосердию Того, кто знает невинность ее сердца.
Да, твое хитроумие победило, Немпер! Это лишь отягощает список твоих преступлений! Чу! Что за вопль нарушил восторженную тишину сумерек? Это призрачный стон той, кто любила Элоизу, но мертва ныне. Он предупреждает тебя — увы! Тщетно! Он умолк, но не навеки.
Вечер. Луна в безоблачном и девственном величии на свинцово-сером восточном горизонте скрывает бледные лучи в туманном облаке, словно ей тяжко наблюдать за картиной столь порочной.
Все кончено. Среди обетов мимолетного безумия удовольствий восстают сожаление, ужас и ничтожество! Они потрясают своими змеиными локонами Горгоны перед глазами Элоизы! Она содрогается от ужаса и сжимается, думая о последствиях своей неосторожности. Берегись, Элоиза! Бездна, страшная бездна разверзается у тебя под ногами! Еще шаг — и ты погибла! Нет, не отвергай своей религии — только она может стать тебе опорой среди несчастий, которыми опрометчивость столь мрачно отметила твой жизненный путь!
ГЛАВА X
Печать Творца стихии чтут.
Но молнией сожженный ствол
Бросает вызов небесам.
О, если бы и сам я мог,
Как обожженная сосна,
Стоять, как памятник себе,
На одинокой вышине,
Непокоренный даже в час
Жестокой гибели своей!
Полный внимания, Вольфштайн не сводил глаз с лица Джинотти, ожидая его рассказа.
— Вольфштайн, — молвил Джинотти, — многие из событий, о которых я намереваюсь тебе поведать, могут тебе показаться обыденными, но я должен рассказывать подробно, и, хотя рассказ может вызвать твое изумление, не прерывай меня.
Вольфштайн согласно кивнул, и Джинотти продолжил:
— С ранней юности одна страсть повелевала моим разумом и чувствами, прежде чем она угасла от пресыщения, — любопытство и желание открыть тайны природы. Это желание совершенствовать ум, причем небезуспешно, в различных областях знаний, ведших к вратам мудрости. Я предался изучению философии, и та пылкость, с которой я ей предавался, предвосходила мои самые оптимистические ожидания. Меня не интересовала любовь, и я удивлялся тому, зачем люди так упрямо стремятся связать себя со слабостью. В конце концов натурфилософия стала той самой наукой, к которой я устремил мои жадные вопросы; таким образом я пришел к череде запутанных размышлений. Я думал о смерти — я вздрагивал от этих мыслей и, будучи эгоистичным и думая лишь о себе, сжимался от ужаса при мысли, что придется вступить в новое существование, неведомое мне. Предстоит ли мне заглянуть в самые отдаленные уголки будущего или нет — я не могу умереть. «Разве эта природа, материя, из которой она создана, не будет существовать вечно? Ах! Я знаю, что будет существовать, и благодаря напряжению энергий, дарованных мне природой, я знаю, что так будет». Таково было мое мнение в ту пору. Затем я уверил себя в том, что Бога не существует. Ах! Какой непомерной ценой я приобрел убежденность в том, что Он есть!!! Будучи уверенным, что священничество и предрассудки — это вся религия, невозможно предположить существование высшего существа. Я верил в самодостаточность природы и ее превосходство и потому не думал, что может существовать что-то, кроме природы.
Мне было около семнадцати лет. Я погрузился в бездны метафизических расчетов. При помощи запутанных аргументов я убедил себя в том, что Первопричины не существует, и всеми сочетаниями методов, касавшимися сути вопроса, я почти доказал, что не может существовать ничего, не видимого человеческими глазами. Прежде я жил только для себя. Мне были безразличны другие люди, и, если бы рука судьбы стерла из списка живущих всех друзей моей юности, я остался бы безразличным и не испугался бы. У меня во всем мире не было друга, меня ничего не интересовало, кроме меня самого. Поскольку мне нравилось рассчитывать эффект яда, я испытал один, составленный мной, на юноше, который оскорбил меня. Он протянул месяц, умер в ужасных мучениях. Когда я возвращался с его похорон, на которых были все студенты колледжа, в котором я получил образование (Саламанка), череда странных мыслей посетила мой разум. Теперь я пуще прежнего боялся смерти и, хотя я не имел права ожидать, что моя жизнь будет более долгой, чем у прочих смертных, все же думал, что существует способ ее продлить. И почему, убеждал я себя, погрузившись в меланхолию, почему я должен предполагать, что эти мускулы или ткани сделаны из более прочного материала, чем у других людей? У меня не было оснований думать иначе — в конце отмеренного природой срока для атомов моего тела я, как и все прочие люди, исчезну, возможно, навеки. И в горечи моего сердца я проклял природу и шанс, в который я верил; и в приступе исступления, вызванном противоборством страстей, я в отчаянии упал у основания высокого ясеня, причудливо возвышавшегося над стремительной рекой.
Была полночь, я ушел далеко от Саламанки. Страсти, доведшие мой разум почти до бреда, придавали силы моей решимости и быстроты моим ногам, но после многих часов непрестанной ходьбы я начал ощущать усталость. Ни луна, ни единая звездочка не озаряли своим светом небосвод. Небо было затянуто пеленой густых облаков, и моему воспаленному воображению ветра, с суровым пением летевшие над ночной землей, навевали мысли о смерти и небытии. Я смотрел на стремительный поток, пенившийся у меня под ногами, — его едва можно было различить во мраке, разве что порой, когда белопенные волны били о берег, на котором я стоял. Тогда-то я и подумал о самоубийстве. Я почти было бросился в смертоносный поток, устремившись к неведомым краям вечности, когда тихий звон колокола соседнего монастыря донесся до меня в тишине ночи. Он задел какую-то струну в моей душе, которая запела в унисон с ним, она вибрировала потаенными мелодиями экстаза. Я больше не думал о самоубийстве, но, снова сев у корней ясеня, разразился слезами. Я никогда прежде не плакал, это было новое для меня чувство, необъяснимо сладостное. Я подумал, какими законами науки я могу проверить его, но философия подвела меня. Я признал ее несостоятельность и почти в то же самое мгновение допустил существование высшего и благого Духа, по образу коего создана душа человека; но быстро отмел эти идеи и, ослабев от чрезвычайной и непривычной усталости ума и тела, положил голову на выступ корня и, забыв обо всем, погрузился в глубокий и спокойный сон. Спокойный, сказал я? Нет, он не был спокойным. Мне снилось, что я стою на краю страшной скалы, высоко над облаками, среди чьих темных очертаний виднелись струи колоссального водопада. Ночной ветер доносил до моих ушей его рев. Надо мной возвышались пугающе изломанные и иззубренные фрагменты огромных скал, подсвеченные тусклой луной. Их высота, величие их уродливых очертаний и их громоздкость поражали воображение. Едва ли разум был способен осознать высоту их парящих пиков. Я видел, как проползали темные облака, влекомые порывами ветра, но сам ветра не ощущал. Мне чудились какие-то темные мерцающие образы на их почти ощутимых выступах.
Покуда я стоял так, взирая на огромную бездну, разверзшуюся передо мной, мне почудилось, что какой-то серебристый звук разбил тишину ночи. Луна засияла ярко, как полированное серебро, и каждая звезда замерцала ослепительно белым светом. Приятные образы незаметно овладели моими чувствами, когда вокруг словно бы заструилась восхитительно сладостная мелодия. То она приближалась, то замирала вдали печальными тревожащими душу нотами. И пока я стоял очарованный, все громче звучал напев неземной гармонии; он трепетал в самой глубине моей души, и таинственная ласка убаюкивала пылкие мои чувства. Я смотрел в жадном и любопытном предвкушении на развертывавшееся предо мной зрелище, ибо серебристый светящийся туман делал все вокруг почти неразличимым, но светло было, как днем. Внезапно, когда мелодия разлилась по всему небосводу, туман в одном месте разошелся, и в разрыве заклубились темно-багровые облака. Над ними, словно бы покоясь на незримом воздухе, возникла фигура совершеннейших и превосходнейших пропорций. Из ее пылающих очей исходили неописуемо яркие лучи, и сияние ее лика окрашивало прозрачные облака под ним в серебристый цвет. Этот фантом приближался ко мне, мне показалось, что эта фигура плывет на сладостных звуках мелодии, наполнявшей окружающий воздух. Голосом, который был само колдовство, это существо обратилось ко мне, говоря: «Пойдешь ли ты со мной? Будешь ли ты моим?» Я ощутил решительное желание никогда не принадлежать ему. «Нет-нет», — немедля вскричал я с чувством, не поддающимся описанию. Не успел я произнести эти слова, как мне показалось, что меня оледенил смертельный холод, землетрясение сотрясло скалу у меня под ногами, прекрасный образ исчез; вокруг заклубились тучи, как в первозданном хаосе, и из их темного чрева бесконечно вырывались метеоры. Со всех сторон слышался оглушительный грохот, казалось, все творение гибнет; кроваво-красная луна, сорванная с орбиты, погрузилась за горизонт. Кто-то схватил меня за шею, и, обернувшись в муках ужаса, я узрел образ более жуткий, чем возможно вообразить, чьи черты, гигантские и уродливые, были словно обожжены нестираемыми следами грома Господня; но в его мерзких и отвратительных чертах, хотя они казались совершенно иными, я угадывал прежнее прелестное видение. «Негодяй! — воскликнул он громоподобным голосом, — ты говоришь, что не будешь моим? Ты мой, и нет тебе спасения, и никакая сила не сможет этого изменить! Говори, ты хочешь быть моим?» Сказав это, он подтащил меня к краю обрыва: перспектива смерти затуманила мой разум, повергнув его в бездну ужаса. «Да, да, я твой!» — воскликнул я. Как только я произнес эти слова, видение исчезло, и я пробудился. Но даже когда я очнулся, мысль о том, что я пережил, пусть и во сне, не покидала моего расстроенного воображения. Мой разум, охваченный неодолимыми чувствами, не мог сосредоточиться ни на одном моменте, чтобы воспользоваться своей энергией, он был напряжен свыше его сил.