Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 23)

– Это мои родители и сестра.

– А братьев у тебя нет? – спросила я.

Качнув головой, она едва заметно скривила губы.

– Нет. Да и кого это волнует. Мы не так озабочены сыновьями.

Несколько озадаченная ее интонацией, я встала, чтобы рассмотреть фотографии. На первой был изображен степенный пожилой мужчина с остроконечной седой бородкой и таким же, как у иностранки, сумрачным взглядом из-под тяжелых век. У него был высоко посаженный нос и лысая голова.

– Мой отец – профессор. Он преподавал в колледже, где мы с твоим братом познакомились. – Она подошла ко мне и с нежностью посмотрела на лицо старика. – Странно видеть его в этой комнате. Он здесь чужой, как и я… – В ее тихом голосе прозвучала нотка грусти. – Но еще мучительнее видеть мамино лицо!

При этих словах она оторвала взгляд от второй фотографии, вернулась к своему креслу и взяла со столика белую материю. Я никогда раньше не видела ее за шитьем. Она надела на палец странный металлический колпачок, совсем не похожий на настоящий наперсток, охватывающий средний палец, и держала иглу, словно кинжал. Оставив замечания при себе, я вгляделась в лицо ее матери. Оно было миниатюрным, изящным и по-своему добрым, хотя обрамляющая его копна седых волос несколько портила благообразный вид. Лицо сестры, очень молодое и улыбчивое, имело необычайное сходство с материнским.

– Ты, наверное, очень хочешь с ней увидеться? – вежливо поинтересовалась я.

К моему удивлению, иностранка покачала головой.

– Нет, – резко ответила она. – Я даже не могу ей написать.

– Почему? – недоумевала я.

– Потому что все, чего она боялась, сбывается. Нельзя, чтобы она увидела, в каком я положении! Она слишком хорошо меня знает и обо всем догадается из письма. Я ни разу не писала ей с тех пор, как приехала сюда. Ах, дома все складывалось так чудесно!.. Моя младшая сестра считала наш роман идеальным, а я… Ты не представляешь, каким галантным кавалером он умеет быть. Мне еще никто не говорил таких слов. Ухаживания других мужчин казались банальными и пресными. С ним я иначе взглянула на любовь. Но мама всегда боялась… Всегда!

– Боялась чего? – озадаченно спросила я.

– Что я не обрету счастья вдали от дома… Что его семья… что они каким-то образом нам помешают. И похоже, ее опасения начинают сбываться. Не знаю… Такое чувство, будто я попала в ловушку. Сидя взаперти, за высокими стенами, я представляю себе разное… О чем говорят эти люди? Что на самом деле думают? Их лица непроницаемы. По ночам мне страшно. Порой я думаю, что лицо моего мужа такое же гладкое и бесстрастное. Там, дома, он казался одним из нас, и в то же время был в нем какой-то особый шарм… А теперь он словно ускользает от меня, становится чужим. Не знаю, как объяснить… Я привыкла говорить то, что думаю, выражать свои чувства открыто и непринужденно. А здесь меня окружают только молчание, поклоны и косые взгляды. Я бы не так остро переживала несвободу, если бы знала, что за всем этим кроется… Я говорила ему там, дома, что ради него готова стать кем угодно, хоть китаянкой, хоть дикаркой. Но я не могу, не могу! Я навсегда останусь американкой!

Все это жена моего брата изложила единым духом, частично на своем языке, частично на том немногом, что знает из нашего. Она возбужденно жестикулировала и хмурила брови; ее лицо выдавало крайнюю степень волнения. Я не предполагала в ней подобной словоохотливости. Речь иностранки лилась стремительно, словно забивший из скалы поток. Я пребывала в чрезвычайном смущении: до сих пор мне не приходилось видеть, чтобы женщина так обнажала душу. Во мне шевельнулось сострадание и какая-то смутная жалость.

Пока я размышляла над ответом, из соседней комнаты появился брат. Очевидно, он все слышал. Не замечая меня, он подошел к жене, опустился рядом и сжал ее сцепленные на коленях руки, а затем уткнулся в них лицом. Я замешкалась, не зная, уйти или остаться. Наконец он поднял к ней осунувшееся лицо и хрипло прошептал:

– Мэри, Мэри, прежде ты ничего подобного не говорила! Ты больше мне не доверяешь? У себя на родине ты сказала, что готова принять мою расу и национальность. Если это невозможно… по истечении года мы бросим все и уедем. Я стану американцем, как ты. А если и это невозможно, мы поселимся где-нибудь в другой стране, примем другую расу… что угодно, лишь бы не разлучаться. О, не сомневайся во мне, любимая!

Вот что мне удалось разобрать из его слов, сказанных по-китайски. Затем брат стал что-то нашептывать ей на иностранном языке. Не знаю, что именно, только жена его улыбнулась, и я поняла: ради моего брата она готова вытерпеть гораздо больше. Чужестранка склонила голову ему на плечо, и они погрузились в трепетное молчание.

Мне стало неловко и дальше присутствовать при столь открытом проявлении чувств. Поэтому я тихонько выскользнула и отвела душу, устроив нагоняй рабыням, которые подглядывали за иностранкой через ворота. Наложниц я, разумеется, выбранить не могла, однако постаралась, чтобы они тоже меня услышали. К сожалению, от них не стоило ничего ждать, кроме невежества и бесстыдства. Толстая Вторая жена, с причмокиванием жуя лепешку, сказала:

– Если у человека столь нелепый и варварский вид, неудивительно, что над ним смеются!

– Она такой же человек, и у нее тоже есть чувства, – как можно строже ответила я.

Вторая жена только пожала толстыми плечами и, вытерев пальцы о рукав, продолжила жевать.

Я вышла, кипя от негодования, и лишь на полпути к дому поняла, что злюсь не на жену брата, а из чувства солидарности с ней.

18

И вот, сестра, произошло то, чего мы совсем не желали: она беременна! Ей стало известно об этом еще некоторое время назад, но из странной западной скромности она сообщила новость моему брату только сейчас, а он рассказал мне.

Мы не видим здесь повода для радости. Моя мать, едва услышала, слегла в постель от горя и не встает. Ее хрупкое здоровье не вынесло тяжести разочарования. Ты знаешь, как она ждала первого внука, плоть от плоти своего сына. А теперь ее надеждам не суждено сбыться, ибо этот ребенок никогда не станет ей внуком, и она уверена, что брат только впустую растратил силы.

Итак, я отправилась к матери. Она неподвижно лежала в постели и лишь на секунду приоткрыла глаза при моем появлении. Я молча села рядом. Внезапно ее лицо приобрело зловещий пепельный оттенок, как в прошлый раз, а дыхание сделалось тяжелым.

Я испуганно хлопнула в ладоши, чтобы позвать служанку. Спустя мгновение прибежала Ван Да Ма с дымящейся трубкой для курения опиума. Мать схватила ее и сделала несколько отчаянных затяжек. Через некоторое время боль утихла.

От увиденного мне стало не по себе. Очевидно, мать часто испытывала подобные мучения, раз опиумную трубку и зажженную лампу держали наготове. Когда я попыталась об этом заговорить, мама резко меня перебила:

– Пустяки. Не докучай мне.

И больше не проронила ни слова. Я посидела рядом с ней еще какое-то время, затем поклонилась и ушла. Проходя через двор для прислуги, я расспросила Ван Да Ма насчет состояния матери. Она покачала головой.

– Первая жена страдает так по многу раз за день – на пальцах не перечесть. Боль время от времени появлялась и раньше, уже много лет, но, как вы сами знаете, достопочтенная никогда о себе не говорит. А из-за тягот, свалившихся на нее за последний год, приступы стали постоянными. Я всегда рядом с ней и вижу, как сереет ее лицо. Как оно искажается от боли по утрам, когда я приношу чай. До сих пор ее поддерживала хоть какая-то надежда, а теперь и она рухнула, как дерево, у которого подрубили последний корень.

Ван Да Ма подняла уголок синего фартука, вытерла сначала один глаз, потом другой и вздохнула.

Ах, мне хорошо известно, какую надежду питала моя мать! Я ничего не ответила и лишь дома со слезами на глазах обо всем рассказала мужу, умоляя его поехать со мной к маме. Он советовал повременить.

– Принуждением мы ничего не добьемся, станет только хуже. Выбери подходящий момент и уговори ее обратиться к врачу. Остальное не в твоей власти.

Знаю, он всегда прав! Однако меня не покидают дурные предчувствия.

Отца, похоже, обрадовало известие о том, что у иностранки будет ребенок.

– Так-так! – воскликнул он. – Теперь у нас появится маленький чужестранчик. Вот забавно! Новая игрушка! Назовем его Маленьким Шутом, будет нас веселить.

Брат при этих словах процедил что-то себе под нос. Я замечаю, что в душе он начинает испытывать ненависть к отцу.

Иностранка же позабыла о своих горестях. Когда я пришла с поздравлениями, она напевала странную, режущую слух мелодию. В ответ на мой вопрос жена брата пояснила, что это колыбельная для ребенка. Я гадала, найдется ли хоть один ребенок, способный под нее заснуть.

Их с братом любовь снова окрепла. Она больше не помнит о том, как жаловалась мне. Теперь в ожидании ребенка мысли ее заняты одним.

В глубине души мне не терпится увидеть их малыша. Я уверена, что он не сравнится по красоте с моим сыном. Возможно, это и вовсе будет девочка с такими же огненно-желтыми волосами, как у матери. О, бедный мой брат!

Он так несчастен. Теперь, когда ребенок должен вот-вот родиться, брат еще сильнее озабочен тем, чтобы узаконить положение своей жены. Он ежедневно поднимает этот вопрос в разговорах с отцом. Тот лишь отделывается улыбкой или заводит речь о посторонних вещах.