Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 18)

Прошло пять дней, а они до сих пор не представились нашим родителям. Мой муж и брат часами ведут напряженные беседы на иностранном языке. Не знаю, что они решили. Как бы то ни было, дело не терпит спешки. Я же тем временем наблюдаю за иностранкой.

Ты спрашиваешь, какое у меня о ней сложилось мнение? Не знаю. Само собой, она отличается от наших женщин. Ее движения свободны, непринужденны и полны грации, а взгляд – прямой и бесстрашный. Она без робости смотрит в глаза моему брату. Прислушиваясь к разговору мужчин, иностранка время от времени вставляет какое-нибудь словечко, и все смеются. Она привыкла к мужскому окружению, совсем как Ламэй, Четвертая жена моего отца.

И все-таки между ними есть разница. Я думаю, несмотря на уверенность, которую дарила ей красота, Четвертая жена в глубине души испытывала страх перед мужчинами. Подозреваю, что даже в расцвете своей красоты она боялась того дня, когда ее чары угаснут и больше нечем будет покорять мужские сердца. Иностранка, напротив, ничего не боится, хотя далеко не так красива, как Четвертая жена. Она принимает внимание мужчин как должное, не заботясь о том, чтобы привлечь их взгляды, и всем своим видом говорит: «Я такая, как есть, и не желаю меняться».

По-моему, она очень горда. По крайней мере, на удивление равнодушна к тем неприятностям, которые навлекла на всю нашу семью. В часы досуга она играет с моим сыном, или читает книги (коих привезла великое множество), или пишет письма. И какие письма! Однажды я заглянула поверх ее плеча на страницу – та была исписана крупными размашистыми загогулинами, связанными между собой. Я ничего не смогла разобрать. Но больше всего ей нравится праздно сидеть в саду и мечтать. Ни разу не видела у нее в руках какой-нибудь вышивки.

В один из дней они с братом ушли рано утром и явились после обеда, перепачканные пылью и землей. Я очень удивилась: откуда они могли вернуться в таком виде? – и спросила у мужа.

– Ходили в поход, – ответил он.

– Что еще за «поход»? – заинтересовалась я.

– Так на Западе называют длительную энергичную прогулку в какое-нибудь отдаленное место, – объяснил муж. – Сегодня они поднимались на Пурпурную гору.

Я пришла в замешательство.

– Но зачем?

– Ради удовольствия, – пояснил он.

Как странно… У нас любая крестьянка сочла бы такую прогулку тяжелой работой. Когда я сказала об этом брату, он ответил:

– У себя на родине моя жена привыкла к свободному образу жизни. За высокими стенами наших двориков она чувствует себя пленницей.

Его слова повергли меня в изумление. Наша жизнь представлялась мне вполне современной и свободной от запретов прошлого. Садовые стены лишь условность, необходимая для защиты от посторонних глаз. Было бы неприлично, если бы сюда мог заглянуть любой уличный торговец овощами или продавец сладостей.

«Каково же ей тогда будет в большом доме?» – подумала я, но промолчала.

Чужестранка не боится открыто проявлять любовь к моему брату. Прошлым вечером мы сидели в саду, наслаждаясь прохладой. Я привычно устроилась на фарфоровой скамейке, чуть поодаль от мужчин. Гостья села рядом со мной на низенькую кирпичную балюстраду, огибающую террасу, и в дружеской манере, установившейся между нами, показывала на разные предметы, спрашивая у меня их названия и повторяя слова. Чужестранка быстро учится и запоминает то, что услышала. Она тихо повторяла каждый слог по нескольку раз, будто наслаждаясь интонацией, и посмеивалась, когда я застенчиво ее поправляла. Так мы коротали время, пока мужчины разговаривали.

Когда сгустилась ночная тьма и мы уже не могли различать деревья, цветы и камни, гостья сделалась молчаливой и беспокойно смотрела в сторону моего брата. Наконец она резко встала и подошла к нему, покачивая бедрами; легкая белая ткань ее юбки развевалась в темноте, словно туман. Остановившись рядом с моим братом, иностранка тихо сказала ему несколько слов и открыто потянулась к его руке.

Я отвела взгляд.

Когда я вновь посмотрела на них, делая вид, что меня интересует направление ветра, она сидела на кирпичном полу террасы, свернувшись калачиком рядом с креслом моего брата, и прижималась щекой к его руке! Меня кольнуло сочувствие к брату. Должно быть, ему очень стыдно за такое открытое проявление страсти со стороны женщины. Я не видела в темноте его лица. Разговор затих. По саду разносилось только пульсирующее жужжание летних насекомых. Я встала и удалилась в дом.

Когда через несколько минут вошел муж, я сказала ему:

– Эта женщина ведет себя неподобающе!

Он лишь рассмеялся.

– Вовсе нет, моя фарфоровая куколка. Разве только в твоих глазах…

– Предлагаете и мне держать вас за руку на людях? – с негодованием спросила я, поворачиваясь к мужу.

Взглянув на меня, он вновь рассмеялся.

– Нет, потому что с твоей стороны это было бы поистине неприлично!

Вероятно, он подшучивал надо мной, однако, не разгадав природу шутки, я промолчала.

Свобода этой женщины для меня необъяснима. И вот что странно: сколько бы я ни размышляла, я не нахожу в ней злого умысла. Она демонстрирует любовь к моему брату с тем же простодушием, с каким ребенок ищет товарища для игр. В ней нет ничего искусственного и завуалированного. Наши женщины не такие.

Она подобна цветку дикого апельсина, чистому и прекрасному, только без аромата.

В конце концов они договорились о том, как поступят. Чужестранка наденет китайское платье и вместе с моим братом предстанет перед родителями. Брат научил ее, как правильно им кланяться. Я отправлюсь туда заранее, чтобы все подготовить и вручить подарки.

По ночам я лежу без сна, предаваясь размышлениям. Губы у меня пересохли; когда я хочу их облизать, то не могу, потому что язык тоже сухой. Муж пытается меня подбодрить шутками и словами, но стоит ему уйти, как мне вновь страшно. Я собираюсь открыто выступить против своей матери – я, которая за всю жизнь никогда не подвергала сомнению ее волю.

Откуда у меня взялась смелость? Я всегда была робкой и в прежние времена не увидела бы в происходящем ничего, кроме вреда. Даже теперь я точно знаю, что чувствует мама. Будь я одинока, то признала бы ее правоту в соответствии с традициями нашего народа.

Однако под влиянием мужа я сильно изменилась, так что, невзирая на страх, даже решила выступить против своих предков в защиту любви. Одна мысль об этом повергает меня в трепет.

Иностранка единственная из нас сохраняет душевное спокойствие.

15

Сегодня я чувствую себя измученной и разбитой, как будто в моем сердце несколько дней слишком туго была натянута струна арфы, а теперь она внезапно ослабла, и музыка больше не звучит.

Страшный час миновал! Что касается меня… Впрочем, не буду забегать вперед. Лучше расскажу тебе обо всем по порядку, и тогда уже суди сама.

Мы отправили гонца к родителям, испрашивая позволения явиться к ним на следующий день после обеда. Посланник вернулся с ответом, что отец спешно уехал в Тяньцзинь, как только узнал о приезде моего брата. Он всегда шел на подобные уловки, если хотел избежать затруднительной ситуации! В его отсутствие мать назначила время, когда будет готова принять нас с братом. Об иностранке не было сказано ни слова.

– Если пойду я, моя жена пойдет со мной! – заявил брат.

Итак, на следующий день в назначенный час я отправилась к матери в сопровождении слуги, который нес подарки, привезенные братом из-за границы. Все это были диковинные и красивые вещи, какие нечасто увидишь в нашем городе: крошечные золоченые часы, вставленные в живот позолоченного ребенка высотой не более шести дюймов; наручные часы, искусно украшенные драгоценными камнями; машина, которая говорит и кричит, если покрутить рукоятку; лампа, способная гореть без огня сколь угодно долго; и наконец – веер из страусовых перьев, белый, как облако цветов груши.

С этими дарами я предстала перед матерью. Она сообщила, что примет нас в зале для гостей. Действительно, когда я вошла, мама сидела в тяжелом резном кресле черного дерева справа от стола, под портретом императора Мин. Она облачилась в златотканый черный шелк, а волосы украсила золотыми гребнями. Пальцы ее были унизаны многочисленными перстнями с топазами и рубинами, подобающими ее почтенному возрасту. Мама опиралась на трость из эбенового дерева и выглядела более величественно, чем когда-либо.

Однако я хорошо ее знала и присмотрелась внимательнее. Сердце мое в ужасе замерло. Черный наряд еще сильнее подчеркивал призрачную худобу ее лица, бесплотного до такой степени, что губы уже несли на себе отпечаток смерти, а большие запавшие глаза напоминали глаза неизлечимо больного человека. Кольца на ее пальцах теперь болтались и тихо позвякивали одно о другое, когда мама шевелила руками. Я хотела спросить, как она себя чувствует, но не решилась, понимая, что это ее разозлит. Мать и так отдала последние силы, готовясь к встрече.

Поэтому, когда она молча встретила меня, я вручила подарки, беря их один за другим из рук слуги и складывая перед ней. Мама степенным кивком приняла дары и, даже не взглянув на них, сделала знак прислуге унести вещи в другую комнату. Тем не менее я несколько приободрилась. Если бы мать отвергла подношения, это означало бы, что моему брату отказано от дома.

– Достопочтенная матушка, – молвила я. – Ваш сын здесь и надеется, что вы соблаговолите его принять.