Перл Бак – Дом разделенный (страница 35)

Однажды, когда гости разошлись, Юань угрюмо спросил Шэна:

– Может ли все ими сказанное быть правдой? Неужели есть на свете такие порочные и развратные женщины? Неужели все женщины этого народа такие, и нет среди них целомудренных, благонравных и неприступных?

Тогда Шэн насмешливо отвечал ему:

– Они еще очень молоды, эти ребята – такие же студенты, как мы с тобой. Что ты знаешь о женщинах, Юань?

И Юань смущенно признал:

– В самом деле, я ничего о них не знаю.

Однако с тех пор Юань стал присматриваться к женщинам, свободно гулявшим по улицам. Они тоже были частью этого народа. Однако Юань не мог составить о них никакого мнения. Быстроногие и легкие, в ярких нарядах и с ярко накрашенными лицами, они смело смотрели перед собой, однако стоило им взглянуть на Юаня, как их приветливые глаза тускнели и пустели. На секунду задержав на нем взгляд, они шли дальше. В нем они видели не мужчину, а просто незнакомца, случайного прохожего. «Нечего ради тебя стараться», – говорили эти глаза. Юань, не вполне понимая причину такого поведения, робел и чувствовал холод и пустоту в душе. Они так надменно держатся, думал он, так уверены в своем превосходстве, что и подойти страшно. На улице он старался обходить их стороной, чтобы случайно не задеть и тем самым не навлечь на себя их гнев. Что-то в изгибе их накрашенных алых губ, в гордо поднятых головах, в покачивании бедер заставляло его съеживаться. Они не привлекали его как женщины, но действительно вносили волшебные краски в общую магию этого города. Проведя здесь множество дней и ночей, Юань понял, что Шэн имел в виду, говоря, что этим людям нет дела до книг. Разве такое уместишь в книгу, думал Юань, поднимая взгляд к далекому золоченому шпилю высотного дома.

Поначалу Юань не видел красоты в чужеземных зданиях; взгляд его был приучен к тихим просторам низких черепичных крыш и покатых хижин. Но теперь он различил эту красоту – да, чужую, но все же красоту. И впервые с тех пор, как Юань сюда приехал, ему захотелось написать стих. Однажды, лежа в постели, пока Шэн спал, он попытался придать своим мыслям форму. Рифмы здесь не годились, по крайней мере, те привычные тихие рифмы, какие у него получались прежде из полей и облаков. Здесь нужны были острые слова, с грубыми краями и заточенным острием. Слова родного языка не подходили, слишком они были округлые, гладкие, отполированные веками постоянного использования. Нет, придется поискать более подходящие слова в молодом чужеземном наречии. Однако они оказались подобны новому орудию: чересчур тяжелы и неповоротливы, непривычны по форме и звучанию. И в конце концов Юань сдался. Он не мог придать форму своим стихам, и они так и лежали у него в голове несколько дней, не давая ему покоя. Казалось, сумей он сложить слова правильным образом, ему удалось бы и нащупать самую суть этого народа. Однако он не сумел. Местные не открывали ему свои души, и на улицах города он оказывался лишь среди их быстрых тел.

Шэн и Юань были очень разными людьми. Душа Шэна была похожа на стихи, что так легко из нее лились. Однажды он показал Юаню свои последние строчки, красиво начертанные на плотной бумаге с золотой каймой, и произнес с притворной небрежностью:

– Это так, пустячок… Не лучшее мое творение. Оно у меня еще впереди. Я просто записывал свои впечатления от этой страны – прямо в том виде, в каком они приходили мне в голову. Но учителя хвалят.

Юань внимательно прочел все стихи, один за другим, в благоговейном молчании. Они показались ему чудесными. Все слова были тщательно подогнаны друг к другу и каждое занимало свое место: так драгоценный камень точно ложится в отведенное ему углубление на золотом кольце. Некоторые из этих стихов, непринужденно сообщил Шэн, положила на музыку одна его приятельница. Как-то раз он отвел Юаня в гости к этой приятельнице, чтобы послушать ее песни на его стихи, и тогда Юань познакомился с еще одним типом здешних женщин – и с еще одной жизнью Шэна.

Она была певицей в мюзик-холле – не певичкой из кафе, но и не великой дивой, какой себя мнила. Жила она одна, в большом доме, где под одной крышей помещалось множество отдельных маленьких жилищ. Комнаты, в которых жила певица, были тихими и темными. Даже если снаружи ярко светило солнце, сюда оно не попадало. В высоких бронзовых подсвечниках горели свечи. В плотном воздухе стоял тяжелый запах благовоний. На всех стульях лежали мягкие подушки, а вдоль дальней стены тянулся огромный диван. На нем возлежала высокая, тонкая, светловолосая женщина, возраст которой остался для Юаня загадкой. Увидев Шэна, она взмахнула мундштуком, который держала в руке, и воскликнула:

– Шэн, милый, как давно я тебя не видела!

Когда Шэн без всякого стеснения уселся рядом с ней на диван, словно делал это множество раз, она закричала опять – странным, низким, неженским голосом:

– Эта твоя чудная вещица… «Колокол на храме»… Я как раз закончила песню! Уже хотела тебе звонить…

Шэн сказал:

– А это мой двоюродный брат Юань.

Женщина едва взглянула на Юаня и уже поднималась навстречу Шэну, небрежно скидывая ноги с дивана, как ребенок. Не вынимая мундштука изо рта, она лишь бросила ему пару слов: «А, здравствуй, Юань» и тут же подошла к своему музыкальному инструменту. Там она все-таки вынула мундштук, отложила его в сторону и медленно заскользила пальцами от одной россыпи нот – низких и неспешных, каких Юань прежде не слышал – к другой. Затем она запела, и ее пение было таким же глубоким и низким, как музыка, что лилась из-под ее рук, а чуть дрожащий голос был полон страсти.

Стихи, которые она пела, были короткими, Шэн написал их еще дома, на родине, но от музыки они странно преобразились. Стихи у Шэна получались легкими и гибкими, как бледные тени стеблей бамбука на залитой лунным светом дорожке вокруг храма. Однако эта чужеземка наполнила милые, легкие слова особой страстью, так что тени бамбука стали резкими и черными, а лунный свет – жарким. И Юаню стало не по себе от этих звуков, потому что музыкальное обрамление получилось слишком тяжелым для картинки, которую рисовали слова. Как и сама исполнительница. В каждом ее движении читался тайный, мрачный посыл, каждое слово и каждый взгляд имели двойное дно.

Внезапно Юань понял, что она ему не нравится. И комната, в которой она жила, тоже ему не нравилась. Ему не нравились ее слишком темные глаза и слишком светлые волосы, и то, что она без конца называла Шэна «милым», и как она расхаживала по комнате, то и дело трогая Шэна за плечи, и как она подошла к нему близко-близко, чтобы показать ноты, и склонилась к нему, и один раз даже прижалась щекой к его волосам, и проворковала небрежно-томным голосом:

– Ты ведь не красишь волосы, милый? Они всегда так сияют…

И Юань, сидевший в полном молчании, ощутил, как грудь теснит некая ярость, здоровое и правильное отвращение, переданное ему дедом и отцом, простое знание, что все в этой женщине – ее поведение, внешность, слова, – непотребно. Он ждал, что Шэн оттолкнет ее, пусть мягко и учтиво, но оттолкнет. Однако Шэн не стал этого делать. В самом деле, он не прикасался к ней, и не отвечал на ее ласковые слова подобными словами, и не протягивал руки навстречу ее рукам. Однако он принимал ее слова и ласки. Когда она будто невзначай накрывала его ладонь своей ладонью, Шэн не убирал ее и не отстранялся, как того хотелось Юаню. Когда она заглядывала ему в глаза, он не отводил взгляда и смотрел пусть с насмешкой, но принимая всю ее наглую откровенную лесть, и Юаню было невыносимо это видеть. Он сидел недвижно и мрачно, как истукан, делая вид, что ничего не видит и не слышит, пока Шэн наконец не поднялся, собираясь уходить. И даже тогда эта женщина схватила его руку обеими руками и стала уговаривать Шэна прийти на какой-то званый ужин, который она устраивает:

– Милый, я хочу тобою похвастаться… Твои стихи – это нечто… Ты сам – нечто… Обожаю Восток! И песни получились недурные, так ведь? Хочу, чтобы люди это услышали… Нет, народу соберется немного… Несколько поэтов да русская балерина… Милый, мне только что пришла идея! Она могла бы станцевать под нашу музыку! Что-нибудь восточное… Под твои стихи можно дивно танцевать… Давай попробуем!

Так она продолжала уговаривать Шэна, и тот наконец взял ее руки в свои, опустил их ей на колени и пообещал прийти, с явной неохотой, однако Юань видел, что неохота эта напускная.

Когда они наконец отделались от певицы, Юань перевел дух и с радостью подставил лицо солнцу. Братья молчали; Юань боялся обидеть Шэна своими рассуждениями, а Шэн был погружен в собственные раздумья, и на его губах играла легкая улыбка. Наконец Юань осторожно произнес, испытывая Шэна:

– Никогда не слышал, чтобы с языка женщины срывались такие слова. Я таких слов и не знаю толком. Она в самом деле так сильно тебя любит?

Шэн засмеялся и ответил:

– Эти слова ничего не значат. Она так говорит со всеми мужчинами – у некоторых женщин так заведено. А музыка получилась неплохая. Она поймала мое настроение.

Юань взглянул на Шэна и заметил на его лице выражение, о котором сам Шэн не догадывался. По его лицу было ясно, что ему понравились томные слова женщины и ее похвалы, и лесть, и то, какими стали казаться его стихи благодаря ее музыке. Увидев все это, Юань замолчал. Но себе он сказал, что путь Шэна – не его путь, жизнь Шэна – не его жизнь, и что выбранная им стезя лучше, хотя он и не понимал толком, что это за стезя, только знал, что она другая.