Перл Бак – Дом разделенный (страница 34)

Подобные речи Шэн заводил вновь и вновь, и Юань, восхищенный его непринужденностью и мудростью, наконец спросил:

– Что же мне делать, Шэн, чтобы узнать больше?

И Шэн ответил:

– Повидай все, побывай всюду, пообщайся с разными людьми. Пусть твой участок зарастет сорняками, а книги запылятся. Я долго сидел тут и слушал, что узнал ты. Теперь идем, и я покажу тебе, что узнал я.

Шэн выглядел таким искушенным, таким уверенным, когда говорил все это, грациозно стряхивая пепел с сигареты и приглаживая свои гладкие черные волосы холеной рукой цвета слоновой кости, что Юань невольно смутился и почувствовал себя неотесанным деревенщиной. Ему в самом деле казалось, что Шэн знает намного больше. А как он изменился! Из тонкого, миловидного и мечтательного юноши он расцвел в мужчину яркого и быстрого, уверенного в себе и своей красоте. Его питала некая страсть. В наэлектризованном воздухе этой новой страны от его томности не осталось и следа. Он двигался, говорил и смеялся так же, как местные, однако внешней живости сопутствовали изящество, естественность и внутренняя одухотворенность, свойственные его народу. Увидев повзрослевшего Шэна, Юань решил, что ему нет равных по красоте и уму. Он благоговейно спросил:

– Ты по-прежнему пишешь стихи и рассказы?

И Шэн весело ответил:

– О да, теперь я пишу даже больше, чем раньше! У меня набралось стихов на целый сборник – надеюсь, скоро его напечатают. Еще у меня в планах получить пару литературных премий за новые рассказы.

Шэн говорил все это без бахвальства, но с уверенностью человека, который хорошо себя знает. Юань молчал. Ему стало казаться, что он в самом деле ничего не добился. Он был так же неуклюж и нерасторопен, как в первые дни после приезда; друзей у него так и не появилось; плодами его многомесячных трудов стало несколько толстых тетрадей да клочок земли с сеянцами нескольких культур.

Однажды он спросил Шэна:

– Что ты будешь делать, когда вернешься домой? Так и будешь жить в городе?

Он задал этот вопрос, чтобы понять, терзается ли Шэн, как и он, недоразвитостью родной страны и народа. Шэн ответил ему жизнерадостно и очень уверенно:

– О, конечно! Где же еще? Больше негде. По правде сказать, Юань, – сейчас, когда рядом никого нет, я могу говорить откровенно, – для таких, как мы, в нашей стране нет другого подходящего места. Где еще найти развлечения под стать нашему уму и сердцу, и где настолько же чисто? Те воспоминания о родной деревне, что еще живы во мне, могут вызывать одно лишь отвращение. Люди ходили в грязных лохмотьях, по улицам бегали голые дети и злобные шелудивые псы, все было засижено мухами… Да ты и сам помнишь! Нет, я отказываюсь жить где-либо, кроме большого города. И мы можем многому научиться у западных людей в том, что касается удобств и удовольствий. Мэн их ненавидит, но не забывай, что за долгие века замкнутой жизни, пока нас никто не трогал, мы так и не додумались до водопровода, электричества, кинематографа и прочих благ! Я хочу наслаждаться жизнью, жить легко, привольно и сочинять стихи!

– То есть, жить для себя, – отрезал Юань.

– Пусть так, – непринужденно отвечал Шэн. – Все мы эгоисты, разве нет? В том числе и Мэн, преданный своему правому делу. Ох уж эта революция! Ты только взгляни на их лидеров, Юань, и попробуй сказать, что они не эгоисты! Один был бандитом… Другой сперва переметнулся на сторону врагов, когда преимущество было за ними, а потом вернулся! Третий… На что он живет, если не на деньги, собранные с простого народа? Нет уж, лучше я честно признаюсь, что живу для себя. Да, я хочу наслаждаться жизнью. Пусть я эгоист, что с того? Зато я не жаден. Я люблю красоту. Мне необходимо благородное окружение. Я не буду жить в нищете. Но я не прошу многого, мне нужны лишь покой, красота и немножко удовольствий.

– А как же твои соотечественники, лишенные покоя и удовольствий? – спросил Юань, чувствуя, что в груди у него все клокочет от ярости.

– Разве я могу им помочь? – ответил Шэн. – Разве не устроен мир так, что испокон веков были бедные и богатые, были войны, голод, засухи и наводнения? Разве я глуп, чтобы полагать, будто смогу одной своей жизнью это исправить? Я просто сгину в этой борьбе, утрачу вот это свое благородное «я», самого себя – ради чего мне бороться с судьбой целого народа? Проще сразу кинуться в море, чтобы осушить его и превратить в плодородные земли…

Юань не нашелся с ответом на красноречивые доводы Шэна. Той ночью, когда Шэн уснул, он еще долго лежал без сна и прислушивался к грохоту большого, постоянного меняющегося города, пульсирующего прямо в стенах дома.

Слушая этот пульс, он испугался. Его мысленный взор проник сквозь тонкую стену, отделяющую его от странного, темного, ревущего мира, объял слишком много, и Юань осознал свою ничтожность, и внял разумным словам Шэна, и ухватился за тепло комнаты, освещенной уличными фонарями, за стол и стулья и прочие бытовые мелочи жизни. Вот его маленький безопасный мирок посреди необъятной бездны перемен, смерти и неизвестности. Поразительно, что рядом с Шэном, так уверенно отдавшим свое предпочтение безопасной и легкой жизни, собственные великие мечты казались Юаню глупыми. Рядом с братом Юань будто переставал быть самим собой – смелым, полным ненависти, – а становился ребенком, нуждающимся в защите и заботе.

Однако они не все время проводили только вдвоем. У Шэна было много знакомых и друзей в этом городе, и вечерами он часто уходил на танцы с какой-нибудь девушкой, а Юань, даже если шел с ним, оставался в одиночестве. Поначалу он сидел в стороне от веселья, мысленно дивясь и немного завидуя красоте Шэна и легкости, с какой тот заводил друзей или знакомился с девушками. Порой Юаня даже посещало желание последовать примеру брата, но потом ему попадалось на глаза какое-нибудь неприятное зрелище, и он в ужасе отворачивался, и клялся себе не иметь дела с женщинами.

А причина заключалась вот в чем. Женщины, с которыми Шэн знакомился на танцах, нередко оказывались женщинами другой национальности – белокожими или смешанных кровей. Юань прежде никогда не прикасался к таким женщинам. Что-то ему мешало, вызывало в нем странное отторжение. Он и раньше видел их на танцах в том приморском городе, где жили и свободно общались друг с другом люди всех кровей и национальностей. Но сам он никогда не приглашал такую женщину на танец. Во-первых, их наряды казались ему бесстыжими: почти всегда у них были голые спины, и партнеру по танцам приходилось класть ладонь прямо на их обнаженную белую плоть. От одной мысли об этом к горлу Юаня подкатывала тошнота.

Однако была и другая причина. Наблюдая за Шэном и женщинами, что улыбались и кивали, когда он к ним подходил, Юань стал замечать, что улыбаются лишь женщины определенного поведения, а более скромные, красивые и благовоспитанные сразу отводят глаза или сами отходят в сторону, и танцуют только с подобными себе. Чем больше Юань за ними наблюдал, тем тверже убеждался в своей правоте, и даже Шэн как будто это знал: он приглашал на танец лишь самых улыбчивых и беспечных. В Юане зрела глубокая обида. Ему было обидно за двоюродного брата, и за себя, и за весь свой народ, хотя он и не до конца понимал, почему женщины ведут себя таким образом, а поделиться своими наблюдениями с Шэном ему не позволяли застенчивость и страх. Оставалось лишь мысленно ворчать: «Вот бы Шэну хватило гордости уйти и не танцевать с ними вовсе! Раз он не вполне хорош для лучших из них, пусть не танцует вовсе!»

Так страдал Юань, ибо гордости у Шэна не было, и он охотно плясал с кем угодно. Удивительно, что все злобные речи Мэна в адрес чужеземцев не сумели пробудить в Юане ненависти, зато теперь, видя, как эти гордячки сторонятся Шэна, Юань чувствовал, что может ненавидеть, и ненавидел, и переносил свою ненависть с нескольких гордых красавиц на весь народ. Разозлившись, он часто уходил домой один, потому что не мог смотреть, как Шэном пренебрегают, и многие вечера проводил за книгами, созерцанием звездного неба или городских улиц, размышляя о своих чувствах и печалях своего сердца.

Итак, летом Юань терпеливо таскался за Шэном по всему городу. Друзей у Шэна было множество. Стоило ему зайти в какой-нибудь ресторанчик, где он часто покупал еду, кто-нибудь непременно приветствовал его радушным криком: «Привет, Джонни!» – так его здесь называли. Юань приходил в ужас от подобной фамильярности. Он шепотом спрашивал Шэна: «Почему ты терпишь это грубое прозвище?» А Шэн только смеялся: «Слышал бы ты, как они называют друг дружку! Я даже рад, что меня прозвали так мягко. К тому же они ведь обращаются ко мне по-дружески, Юань. С теми, кто им нравится, они говорят свободнее всего».

И действительно, Юань видел, что у Шэна много друзей. Вечерами они часто приходили к нему в гости – по два, три, а то и по десять человек. Заваливаясь на кровать Шэна или расположившись прямо на полу, они курили, смеялись, делились безумнейшими мыслями и затеями и пытались перещеголять в этом деле друг друга. Юань никогда не слышал таких пестрых речей. Порой ему казалось, что эти люди замышляют бунт и хотят свергнуть правительство, и ему делалось страшно за Шэна, но спустя несколько часов их разговор, повинуясь новому ветру, неожиданно менял направление и заканчивался тем, что все единодушно выражали одобрение существующему положению вещей и презрение всему новому, после чего эти молодые люди, воняя табаком и спиртным, которое они приносили с собой, начинали шумно прощаться, невероятно довольные собой и всем миром. Иногда они откровенно обсуждали женщин, и Юань, не смея вставить ни слова – что он мог знать об этом, ведь его любовный опыт сводился к прикосновению одной-единственной девушки? – молча слушал, краснея и ужасаясь услышанному.