Пэппер Винтерс – Первый долг (страница 50)

Моя челюсть заболела от того, как сильно я стиснул ее.

— Правда хочешь знать?

«Ты уже докопалась до правды».

Мысль ярко сверкнула, почти так же ярко, как ее щека.

— Нет, я уже знаю. Чем воспользуешься? Разделочным столом? Острым лезвием или тупым? — сила и желание бороться в ее голосе внезапно исчезли за всхлипом. — Как ты будешь жить после того, как моя кровь замарает твои идеальные ботинки?

Комната заполнилась печалью, стены давили на нас ужасным будущим.

С жутким воплем она согнулась пополам, схватившись за живот, как будто ее душа пыталась выбраться наружу.

— Объясни мне, Джетро, если у меня ограниченное количество времени, зачем проходить через этот абсурд, заставляя меня подписать это? — она трухнула бумагой перед моим лицом. — Что это вообще? У этого есть название? Возможно. «Мучение Уивер»?

Ее разумность испарялась с каждым слогом.

Я стоял уверенно, отчаянно хватаясь за свой лед внутри. Но в этот момент, я чувствовал боль. Я пробовал ее слезы. Жил ее печалью.

Мои руки сжались в кулаки. Название, которое я дал, было бездумным в то время, но теперь я видел, что это могло разрушить ее.

«Не говори этого».

Воздух в комнате замер, ожидая, когда я заговорю.

Наконец, я сознался:

— Священный Обет.

Она полуфыркнула-полухихикнула, прежде чем, казалось, все поняла, и это сокрушило ее.

— Ты сделал это нашими клятвами? Тайными, священными клятвами брачных уз?

Прежде, чем я мог ответить, она покачала головой и упала передо мной на колени. Пока она раскачивалась, горячие слезы упали на контракт, смешиваясь с чернилами и превращая их в огромные завитки черного.

Она сама подала мне идею. В конце концов, технически мы были женаты. Нас вырастили друг для друга, нам было предначертано свести друг друга с ума. Это была наша судьба. Наша гребаная доля.

Ее смех перемешался с рыданиями. Звук буквально разрывал сердце. Я заставил свое тело стоять на месте, пока она свернулась клубочком на полу.

— Это по-настоящему. Это... это не кошмарный сон. Это реальность!

Слезы ручьем бежали из ее глаз, все быстрее и быстрее, затем она задержала дыхание и начала задыхаться. Она глотала воздух и рыдала, и глотала вновь.

— Так нечестно. Я х-хочу д-домой...

Я никогда не видел, чтобы кто-то так полностью терял самообладание.

Это было не только из-за документа. Это было из-за того, что она не позволяла себе чувствовать. Она не отпустила прошлое. Она не осознала, что это ее будущее, и невозможно повернуть назад — независимо от того, как сильно она убеждала себя в обратном.

Так она выживала — притворяясь, что это нереально, что все каким-то образом исчезнет?

Все пробилось наружу, сотрясая ее тело от горя.

Я возвышался над ней, не желая видеть такую слабость. Презирая то, что сломил ее. Но в то же время, я стоял, защищая ее уязвимость, стоял на страже, удостоверяясь, что она могла дать слабину.

В каком-то смысле я точно знал, как она чувствовала себя. Мы оба были прикованы к будущему, которого не хотели, и ни один из нас не мог отказаться от него.

Я не прикоснулся к ней. Не мучил ее.

Я позволил ей выплеснуть ее опасения и очистить свои мысли.

Я просто позволил ей плакать.

Пока каждая капелька падала на ковер, я понял, что, черт подери, завидую. Я завидовал, что она так легко могла очиститься. Так просто показать эмоции, зная, что она легко могла взять себя в руки вновь.

Прошло полчаса или, возможно, десять минут, но медленно слезы Нилы остановились, и ее дрожащее тело погрузилось в тишину.

Ночь была полностью испорчена. У меня больше не было желания заставить ее подписать или вести войну. И, определено, у меня не было энергии быть безжалостным.

В этом не было никакой нужды. Мне не нужно было ломать ее — не после того, как она сама себя сломала.

Я тяжело выдохнул.

— Вставай.

Медленно, тихо и покорно она поднялись на ноги. Она стояла, пошатываясь, как гребаное привидение. В руках по-прежнему держала перо и документ, вымоченный в ее слезах.

Не проронив ни слова, она положила влажный документ на стол, макнула перо в чернила и подписала свое имя.

Мой желудок сжался. Я должен быть счастлив, но моя радость превратилась в грязное топливо, которое травило мои внутренности.

Избегая зрительного контакта, она прошептала:

— Я хочу вернуться в комнату. Ели внутри тебя есть хоть какое-то подобие души, Джетро, ты исполнишь эту маленькую просьбу.

Мое сердце сжалось, лед треснул, оттаивая часть за частью.

Мои руки так и зудели от желания прикоснуться к ней, предоставить ей утешение... комфорт.

«Она ненавидит тебя, ублюдок».

Ни в коем случае, она не хотела, чтобы ее трогали. Особенно я.

Меньшее, что я мог сделать — это оставить ее в покое.

Медленно я повернулся к столу и взял ее телефон.

— Держи, — я вложил его в ее хрупкую ладонь.

Она даже не обратила на меня внимания.

Поскольку больше нечего было сказать, я повел ее обратно в комнату. 

Глава 18

Нила

Иголочка с ниточкой: Я надеюсь, что ты ответишь мне, Вон. Пожалуйста, скажи мне, что ты не планируешь что-то опасное, что не намереваешься ворваться сюда, потому что в этом случае тебя арестуют или еще хуже… убьют. Пожалуйста, ответь. Я скучаю по тебе.

Я смахнула одинокую соленую слезинку со своей щеки. Мое сердце ощущалось обугленным куском плоти в груди. Прошлая ночь несла лишь отдаленные воспоминания, словно нечто туманное и размытое. Я помнила яркие фейерверки, припоминала, как провела спокойный день за чтением и помогала в саду подготавливать все к празднованию дня рождения, но не могла сказать наверняка, что же произошло в кабинете Джетро.

Все, что я знала, что, в конце концов, не выдержала давления.

То, как я рыдала в собачьей конуре, когда только была доставлена сюда, не шло ни в какое сравнение с тем, насколько я стала раздавленной сейчас.

Меня должно волновать, что Джетро видел момент моей абсолютной слабости, но я не могла собраться с силами. Я чувствовала себя необычно отстраненной от всего, что происходило вокруг меня.

«Он позволил тебе плакать».

Он не стал истязать меня или причинять боль, вселяя в меня еще больше ужаса. Он стоял гордо, словно величественная ледяная статуя, сохраняя абсолютное молчание и не испытывая ни капли жалости, возвышаясь надо мной, пока я заливала слезами отчаяния изысканный ковер.

Но под этой отстраненной, пронизанной арктическим холодом, тишиной скрывалось нечто иное... Что-то совершенно другое.

Его молчание отдавалось горечью печали... пониманием и даже взаимной душевной болью.

Полная луна и золотистые звезды уступили дорогу замечательному дню, как по волшебству рассеивая ужасное окончание вчерашнего праздника.

А знаете, что было самым лучшим после всего? Я спала мертвецким сном, после того, как Джетро оставил меня. Плач полностью осушил мое тело, оставляя напоследок сильную головную боль, которая заставила меня почти потерять сознание.

Мой телефон завибрировал.