Пенн Коул – Сияние вечного пламени (страница 24)

Горячий румянец залил мне щеки. Как мог он знать о моей матери куда больше, чем я?

Лютер поскреб подбородок, его спокойствие надламывалось.

– Я думал, она хотя бы… Когда ты сказала, что занимаешь ее место, я решил… – Он провел руками по волосам, и несколько черных прядок выпало у него из хвоста.

– Лютер, скажи мне, где она! – потребовала я, снова вскакивая на ноги.

Он начал расхаживать по комнате, плотно сцепив руки за спиной. Стоило мне встать у него на пути, Лютер просто менял направление. Он даже в глаза мне взглянуть не желал.

– Я думал, что смогу рассказать тебе хоть что-то, не нарушая обещание, – пробормотал он. – Проклятье, ты возненавидишь меня за это, но я не могу.

Оцепенение сменилось паникой: я чувствовала, что столь желанные ответы ускользают от меня.

– Но… но ведь ты сказал… ты поклялся!

– Я сказал, что поделюсь с тобой тем, чем волен поделиться. Я и не представлял… – Казалось, Лютер искренне огорчен. – Ты слишком много не знаешь. Все, что я скажу, будет предательством по отношению к Орели.

Ожило отчаяние вчерашнего вечера, разверзлась бездна у моих ног, и меня подталкивало к ее краю. Я рванула вперед, бросилась на Лютера и вцепилась ему в грудь, стиснув плотные, как гранит, мышцы. Он был единственной нитью, связывающей меня с матерью, и я хваталась за него, как за спасательный трос в бурном море.

– Пожалуйста, Лютер! Это моя мама. Она мне нужна.

Что-то надломилось в нас обоих.

Я почувствовала это инстинктивно. В лице Лютера я увидела тьму такой глубины, что у меня сердце сжалось. Каким-то образом мои слова разбередили скрытую рану, мучившую его так же сильно, как меня – исчезновение мамы.

Его сердце бешено колотилось под моей дрожащей ладонью.

Заговорил Лютер сбивчиво, будто за абсолютно каждое слово приходилось сражаться:

– На деле никакой сделки не было. Орели хотела отдать твоего брата в академию Потомков, и я согласился, потому что… – Лютер покачал головой. – Неважно. Никакой платы не взималось. Сделку мы заключили для видимости, чтобы никто не задавал вопросы. Даже король ничего не знал – только я. А потом…

Лютер замялся, и я затаила дыхание. Я даже шевельнуться не решалась из страха, что он передумает.

– Я застиг твою мать за шпионажем. Она собирала во дворце информацию. Я выяснил это и предъявил ей претензию.

– Тот спор, – потрясенно проговорила я. – Когда я вас увидела…

– Нет, претензии я предъявлял Орели раньше, за несколько месяцев до ее исчезновения. Я очень злился, хотел лишить ее доступа во дворец, но у нас с ней была… – Лютер потупился, кадык у него заходил ходуном, – …общая цель, которую я не мог игнорировать. Поэтому я позволил Орели остаться и помог ей.

Моя мать шпионила за королем.

И Лютер помог ей. Он мог казнить ее за измену, но помог ей.

Ладони Лютера нежно обхватили мне плечи, наши тела переплелись в странном интимном объятии. Он крепко держал меня на месте, а я льнула к нему, каждый из нас безмолвно умолял другого не убегать.

– В день, когда ты увидела нашу ссору, Орели попросила меня о помощи. Она хотела посетить место, в которое смертные не допускаются, и знала, что я могу доставить ее туда.

– Куда?

Свет в его глазах погас.

– Это я сказать тебе не могу, прости. Эту черту я не переступлю.

– Нет! – Мои пальцы стиснули рубашку Лютера. По прошествии стольких месяцев я вплотную приблизилась к тому, чтобы найти маму. Я могла умолять, если понадобится. Я могла рыдать или унижаться. Я могла броситься Лютеру в ноги. Ради мамы я ни перед чем не остановилась бы. – Я твоя королева, разве не мне ты должен быть верен?

– Я верен тебе. Больше, чем ты думаешь. – Пронзительный взгляд Лютера горел невероятным упорством. – Я готов принять любое наказание, которое ты назначишь. Высеки меня. Заточи в тюрьму. Изгони из семьи. Вышли из королевства, если понадобится. Но я дал обещание. – Лицо Лютера почти неощутимо приблизилось к моему. – А обещание я выполняю, Ваше Величество. Чего бы это ни стоило.

Вчерашняя Дием уничтожила бы его. Словами, или кинжалами, или магией, или всеми тремя способами сразу. Я закричала бы и поклялась бы заставить его заплатить.

Но еще вчерашняя Дием попросила Лютера дать ей обещание – обещание, оберегавшее все, чем я дорожила. Обещание Лютера было единственной имеющейся у меня гарантией того, что даже если клятая корона меня погубит, то любимые мною люди не пострадают.

Как ни пыталась я вызвать гнев, к которому привыкла, ничего не получалось. Я не могла ненавидеть Лютера за то, что он держит слово. Больше не могла.

– У меня нет вариантов убедить тебя рассказать мне, где она?

Лютер чуть заметно покачал головой:

– Прости.

Когда я вырывалась из его объятий, он сопротивлялся, но отпустил меня.

Я повернулась к нему спиной и подошла к столу, на котором стоял забытый завтрак:

– Уходи. Оставь меня.

Целую секунду ни один из нас не говорил ни слова и не сдвигался с места. Наконец застучали шаги Лютера, остановились, а потом скрипнула открытая дверь.

– Обещание свое я не нарушу, но могу предложить другое, – начал Лютер. – Если Орели не вернется до конца года, я сам отправлюсь за ней и верну сюда. Слово даю.

У меня аж сердце екнуло. До конца года оставалось два месяца. Если не погибну на Оспаривании и выдержу коронацию…

Я повернулась, чтобы ответить, но Лютер уже ушел.

Глава 10

Мы с Элинор провели целое утро, составляя план на Бал Интронизации. Точнее, я сидела в ступоре, переваривая разговор с Лютером, а Элинор любезно не замечала этого, вслух рассуждая о платьях, украшениях и прическах.

Ни о Генри, ни об Эмонне я ей не рассказала: о втором, потому что было неловко, о первом, потому что у меня не было ответов на вопросы, которые Элинор задала бы.

Потребность рассказать о короне Генри и моему отцу росла от секунды к секунде. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из них услышал новость от досужих сплетников, но, сколько бы я ни стояла у зеркала и ни приказывала короне исчезнуть, она даже не мигала. Выйти в Смертный Город с короной на голове и со сворой гвардейцев за спиной я просто не могла.

Проблему следовало решить… и поскорее.

Мы с Элинор перебрались на наше любимое место в глубине залитой полуденным солнцем террасы с видом на сад. Она призналась, что всегда хотела быть художницей, и я уговорила ее показать мне свои работы. Рисунки Элинор оказались впечатляюще реалистичными и такими яркими, будто бы двигались по листу альбома.

Я упросила ее нарисовать мне портрет Соры – гриверна была единственной, за встречу с кем я однозначно благодарна короне, – и мы заманили ее на террасу бочонком блестящих зеленых яблок, которыми я соблазнительно махала, чтобы Сора не отвлекалась.

– Расскажи мне про своих кузенов и кузин, – попросила я.

Элинор прищурилась, изучая черты Соры:

– У меня их сотни. Про кого именно?

– Только про самых важных.

– Кого ты считаешь важными?

– Мне интереснее, кого ты считаешь важными.

Я отпрянула от Сориной морды, когда гриверна куснула яблоко у меня в руке. Сора фыркнула и раздраженно забила хвостом. Вопреки пугающей внешности, вспышка ее гнева получилась такой трогательной, что я сдалась и швырнула Соре яблоко.

– Вообще-то она и так довольно избалованная, – смеясь, предупредила Элинор. – Кстати об избалованных… Говорят, с кузеном Эмонном ты уже знакома.

Элинор многозначительно задвигала бровями, и я бросила на нее взгляд:

– Он был очень приветлив, хотя, кажется, не очень популярен при дворе.

– Напротив, Эмонн очень популярен. Только не среди моих двоюродных братьев. Они потеряли много перспективных любовниц из-за его улыбок и подмигиваний. А Эмонн никогда не позволяет забывать об этом.

От воспоминаний о нашей обескураживающей прогулке по саду моя улыбка померкла.

– Доверять ему можно?

Элинор пожала плечами:

– Эмонн амбициозен. Его магическая сила слаба, и он вынужден компенсировать ее недостаток умом и очарованием. – Элинор перекинула волосы на спину и ухмыльнулась. – Совсем как я. Не удивляюсь, что он первым попытался завоевать твое расположение. Он знает, как подольститься к власть имущим.

– А мне стоит проявлять к нему расположение?