Пенелопа Дуглас – Невыносимая шестерка Тристы (страница 103)

Слезы подступают к глазам, когда я смотрю вниз на его худые руки.

— Он, эмм…

— Как Генри, — говорит она, понимая, что я увидела. Цвет другой, но они примерно одного возраста. Ему тоже десять или одиннадцать лет.

— Что с ним произошло? — я все еще осматриваю мальчика, но не нахожу никаких следов насилия.

— Утонул, — отвечает она. — Он плавал в заливе Мурто. И его унесло течением.

В этом нет ничего нового. Во Флориде мы много плаваем. И люди здесь иногда тонут.

Самое ужасное в том, что это не быстрая смерть. С каждой прошедшей секундой он осознавал, что помощь не придет.

Прямо как Генри.

— Его брат целовался со своей девушкой в машине и ничего не замечал в течение десяти минут, — хрипло шепчет она.

Мне его тоже немного жаль. Ошибка, которая будет вечно преследовать его.

А я здесь. Живая. Здоровая. Постоянно усугубляю проблемы, потому что веду себя так, будто ничего не понимаю.

Я приглаживаю его волосы, на мгновение забывая обо всем, что произошло дома, потому что где-то там, в городе, одна безутешная семья больше никогда не увидит улыбку своего сына.

Делаю глубокий вдох и проглатываю подступающие слезы, когда поднимаю глаза на миссис Гейтс.

— Бальзамирование?

— Да, — отвечает она. — В четверг будет прощание, а следом кремация.

Кивнув, снимаю с запястья резинку и собираю волосы в хвост.

— Я все подготовлю.

Следующие два часа мы работаем молча, миссис Гейтс лишь иногда дает необходимые инструкции. Я не могу смотреть ему в лицо, в меня словно вонзаются иглы, и я чувствую, как поднимается желчь, потому что трудно не видеть Генри на этом столе. Мы готовим мальчика к тому, чтобы он оставался в сохранности до похорон, и я вернусь через пару дней, чтобы позаботиться о макияже и одежде, но сейчас процесс бальзамирования занимает больше времени: я как будто делаю это в первый раз. Что для нас с Генри оказалось важнее всего, так это то, что миссис Гейтс была нежна с моим братом. И с этим ребенком я обращаюсь особенно аккуратно.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, что некоторое время прожила в Нью-Йорке? — произносит миссис Гейтс, стоя у противоположной стороны стола.

Я встречаюсь с ней взглядом, не отвлекаясь при этом от работы.

— Мне нравилось там, — она слегка улыбается. — Слишком холодно, но очень весело. Я училась там, чтобы стать директором похоронного бюро.

Думаю, я знала это, но не уверена.

Она выключает прибор.

— Там лучше всего учат похоронному делу.

Похоронному делу?

— Я могу помочь поступить тебе, — добавляет она. — Если захочешь.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. Моя первая реакция — смех или фырканье. Я не могу говорить людям, что я сотрудник похоронного бюро. Это не романтично, как, например, актриса или художница, и не по-геройски, как юрист или доктор.

Но, с другой стороны, большинство людей тоже не видели того, чему я стала здесь свидетелем. Миссис Гейтс находится тут в один из самых важных моментов в жизни человека.

— У тебя крепкий желудок, — объясняет она. — Ты сопереживаешь. Ты заботишься. Я считаю, что лучшие люди, которые помогут нам попрощаться, это те, кому пришлось сделать это самим.

Я продолжаю работать и слушать ее.

— Ты понимаешь, что нужно этим семьям. — Она кладет инструмент на поднос и достает другой. — В конце концов, похороны не для мертвых.

Они для живых.

Это нелепо. Все будут смеяться.

Бабушка рассердится.

Но потом я гляжу на ребенка, Митчелла Хиггинса, как сказано в его деле, и осознаю, что завтра на его месте могу оказаться я.

Если не завтра, то на следующей неделе. В следующем году. Через пять лет, потому что неважно когда, но это все равно произойдет.

— Я знаю, родители хотят, чтобы ты поступила в Уэйк-Форест, — добавляет миссис Гейтс, — но, если ты решишь, что твоя жизнь должна пойти по другой дороге, я проспонсирую тебя.

Проспонсирует меня?

— Ты будешь работать здесь на каникулах и в течение двух лет после окончания учебы, — объясняет она, — а я заплачу за твое обучение.

Двадцать

восемь

Клэй

Нью-Йорк. Почему мысль о том, что я буду недалеко от Лив, делает меня такой счастливой? Я не могу следовать за ней. Я бросила ее, у меня не получится двигаться дальше, если мы будем находиться так близко друг к другу.

И что еще хуже: жить так близко и знать, что она двигается дальше, будет невыносимо.

Я не могу переехать в Нью-Йорк. На самом деле, Уэйк-Форест — идеальный вариант. Одинаковое расстояние и до нее, и до дома. Мне следует оставить ее в покое. Как Лив и просила меня несколько недель назад.

Проходя по подъездной дорожке, вижу огни, светящиеся внутри дома, и уже представляю, как мама сидит за столом и ждет меня.

Не столько потому, что она волнуется, как мог бы волноваться любой другой родитель, ведь я оставила свой телефон у себя комнате несколько часов назад и она не могла дозвониться до меня, а потому, что неправильно ложиться спать, когда твоя сердитая дочь-подросток где-то пропадает так поздно.

Я захожу в дом и закрываю за собой дверь, часы показывают час ночи.

Как обычно, поднимаюсь по лестнице и пытаюсь спрятаться в своей комнате, чтобы избежать встречи с мамой, но сейчас я ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь к тишине дома.

Не слышно ни звука.

Я проверяю комнаты, но не нахожу ее, теперь я намного спокойнее, чем несколько часов назад.

Они не всегда были такими. Я все время забываю об этом. Когда мой брат был еще жив, мы на самом деле были довольно счастливы. Мои родители теперь часто разочаровывают меня, но, вспоминая родителей, которых знал Генри, я скучаю по ним.

Сорванные со стены фотографии валяются на мраморном полу, рядом с ними лежит разбитая ваза с розами в луже воды.

Я поднимаюсь по лестнице и вижу на полу расколотые рамки со свадебными фотографиями, а также следы разрушений, которые учинила до того, как убежала. Я нахожу маму в ее гардеробной, повсюду разбросаны платья, туфли и блузки, она же сидит, прислонившись спиной к комоду в центре комнаты, и держит большую бутылку из-под воды между согнутыми ногами.

Мама встречается со мной взглядом, и на мгновение я замираю.

Она сейчас так похожа на меня.

Неуверенная. Опустошенная. Слишком много чувств, и нет возможности выразить их словами.

Молодая.

Она одета только в кремовые шелковые трусики и белый кашемировый свитер, волосы растрепаны, а вокруг глаз — черные круги от слез.

Не обычный шедевр, которым она была последние несколько лет.

Мама поднимает почти пустую бутылку воды, и я замечаю еще одну пустую, лежащую среди одежды.

— Думала, шампанское поможет найти ответ, но…

— Углеводы никогда не являются решением проблемы, — цитирую я наш девиз.

Подойдя к ней, сажусь рядом и опираюсь спиной на шкаф.

— Я все еще ищу его, — вздыхает она. — Так что не мешай.