Пендериди Эврика – Мир Айсенов. Аргирокс Сильверворд (страница 2)

Он заставлял нас молиться — долго, истово, пока голоса не срывались, пока колени не начинали ныть от холода каменных плит, пока в глазах не темнело от монотонности молитв. Мы склоняли головы, но мысли мои уносились прочь — к свободе, к лесу, к реке, где можно было хотя бы на миг забыть, что значит быть запертым в этом каменном мире.

Лес манил прохладой, шелестом листвы и запахом смолы. Я бегал туда, когда удавалось ускользнуть от бдительных глаз монахов, — чаще всего в одиночестве. Иногда я замечал, как другие мальчишки крадутся к реке, но они держались поодиночке, словно страх перед наказанием разъединял нас сильнее каменных стен. Эти минуты были кратки, но становились островками жизни посреди серой пустыни монастырского быта. Я строил плотины из веток, слушал шёпот ветра, мечтал о побеге — и всегда оставался наедине с собой, с собственными мечтами, которые никто не разделял.

Иногда я мечтал, что однажды сбегу навсегда — уйду в мир, найду семью, стану кем-то иным, не послушником, не узником. Но страх перед наказанием и неопределённостью внешнего мира удерживал меня. Я разрывался между надеждой и отчаянием, между жаждой свободы и осознанием собственной беспомощности.

Я был обучен письму и латыни — наставники пророчили мне большое будущее в ордене, словно видели во мне искру, способную зажечь алтарь. Но эти слова звучали как насмешка в мире, где тело изнывало от труда, а душа — от отчаяния.

Днём мы трудились не покладая рук на благо благочестивых монахов — наши ладони мозолились, спины ныли, а колени дрожали от усталости. Чистили конюшни, таскали воду из колодца, подметали дворы, пока спина не начинала ныть, а руки не покрывались мозолями; мыли и убирали кельи, стирая руки до крови, пока кожа не превращалась в лоскутки, прилипавшие к деревянным половицам; работали на кухне, помогая поварам, — выполняя самую грязную работу, будто наши жизни не стоили ничего, кроме служения.

Особенно мучительной была чистка котлов, в которых варили пищу. Эти котлы были огромны —в них запросто помещались двое мальчишек лет шести, целиком. Нам приходилось лезть внутрь практически голыми и скрести стенки железными мочалками. Мочалки раздирали кожу, оставляя багровые полосы, которые потом гноились, а мы, стиснув зубы, продолжали работать, чтобы избежать еще более жестокого наказания.

Питались мы скудно: краюха чёрствого хлеба и кружка ледяной воды — вот и весь наш рацион.Монахи утверждали, что такая пища очищает юные сердца, укрепляет веру, уберегает от «мирских соблазнов». Но мы знали, что голод лишь точил нас изнутри, как червь точит дерево, оставляя пустоту, которую не заполнить молитвами.

Часто настоятель вызывал в свою келью кого-то из старших мальчишек. Они возвращались понурыми, с потухшими глазами, молчаливыми, будто сама душа была выжжена. Никто и никогда не рассказывал, что творилось за закрытыми дверьми его кельи — тайна эта висела над монастырём, как грозовая туча, готовая разразиться молнией в любой момент.

Но среди этого мрака был один лучик — мальчишка чуть младше меня по имени Айрис. Я привязался к нему, как к родному брату, оберегал, делился последней крошкой хлеба, укрывал от чужих взглядов. Часто брал вину за его проступки на себя— его хрупкое тело не выдержало бы тех жестоких порок, которые устраивали в назидание.

Особенно жесток был Василий де Брэйк — правая рука настоятеля. Они были родом из одного городка на севере королевства франков, и, казалось, их связывала не только власть, но и какая-то тёмная, невысказанная связь.

Василий напоминал мне ворона: чёрные глаза, тёмные волосы, крючковатый нос, похожий на острый клюв. Его хищная улыбка, будто вырезанная из камня, не сулила ничего хорошего. Если его взгляд задерживался на тебе, жди неминуемой порки — спина заживала месяцами, а шрамы, словно следы когтей, напоминали о его «заботе». Темно-красная ряса делала его похожим на исчадие ада, вышедшее из самого пекла, чтобы терзать наши души.

И только один из ещё послушников жалел нас, сирот, и тайком от настоятелей подкармливал нас — порой на праздники украдкой угощал леденцами, которые, казалось, таяли не во рту, а в самом сердце, оставляя робкий проблеск радости. Он был единственным, кто проявлял к нам хоть каплю тепла: его звали Николас Серингхоуп.

Худощавый мужчина в коричневой рясе, подпоясанной простой бечёвкой, он выглядел частью этого строгого, но милосердного мира. Его большие серые глаза с коричневыми вкрапинками смотрели на нас, несчастных бедолаг, с такой искренней теплотой и жалостью, что на мгновение весь холод монастыря, казалось, растворялся под этим взглядом. Тёмные волосы, аккуратно зачесанные, придавали ему смиренный вид — вид человека, который смирился с нерушимостью монастырских порядков, но чьё сердце оставалось открытым для сострадания.

Однажды Айрис тяжело заболел. Он лежал в крохотной комнатушке для сирот, где воздух, пропитанный запахом болезни и безысходности, казался густым, как туман. Лихорадка сжигала его изнутри: лицо Айриса стало бледным, почти прозрачным, губы потрескались от жажды, а дыхание вырывалось прерывисто, будто каждый вдох давался ему с мучительным усилием.

Комнатушка напоминала тесное узилище: пыльное окно едва пропускало тусклый свет, а по краям стояли ветхие двухэтажные кровати, скрипевшие при малейшем движении. Перины, набитые жестким сеном, кололи спину, а дырявые шерстяные одеяла, скудные и изношенные, не могли согреть даже в самый тёплый день.

Я сидел рядом с Айрисом, тихо всхлипывая, и моя прохладная ладонь безнадёжно скользила по его пылающему лбу. Его пересохшие губы изредка шептали что-то бессвязное — обрывки снов или мольбы о спасении. Я чувствовал себя беспомощным, словно утёнок, затерявшийся в бурных водах: не в силах облегчить страдания друга, не в силах изменить судьбу.

В этот миг послушник Николас, словно тень, возник в дверном проёме. Его шаги были бесшумны, а голос— мягок, как шёпот ветра:

— Мне жаль, — произнёс он, склонив голову. — Я буду усердно молиться за душу Айриса. Но если ты хочешь попытаться помочь ему, есть способ. Сходи в лес и собери кедровые иголки. Из них можно приготовить отвар — возможно, он немного облегчит его страдания.

Его слова, как луч света в кромешной тьме, пробудили во мне искру надежды. Но вместе с ней пришел страх — страх перед лесом, перед неизвестностью, перед гневом настоятелей.

— Только помни: это наш с тобой секрет, малыш Александр. Иначе нам обоим не избежать жестокой попки, — добавил он, понизив голос.

— Да, послушник, — ответил я, с трудом сдерживая дрожь. — Я постараюсь добыть эти… треклятые хвойные иголки.

— Не просто иголки, — мягко поправил он, — а именно кедровые. Будь осторожен: не заблудись в чаще — лес коварен, особенно в одиночестве. И оденься потеплее: хотя осень ещё не вступила в полную силу, ветер уже пронизывает до костей.

Я молча кивнул, чувствуя, как сердце колотится в груди. Натянул потрёпанную куртку, которая хранила в себе все шрамы моих прошлых приключений, и поспешил к стене монастыря. Там, в зарослях ежевики, скрывалась тайная лазейка — путь в мирскую суету, запретный, но манящий своей призрачной свободой.

Ветер, холодный и резкий, хлестал по лицу, будто пытаясь остановить меня, но я упрямо шагал вперёд, сжимая кулаки. Мир вокруг растворялся в серой дымке осеннего дня, а впереди простирался лес, ставший моим единственным шансом спасти друга.

Я огляделся, затаив дыхание, прежде чем пролезть сквозь узкую дыру в каменной стене. «Вроде монахи на полднике… Надеюсь, не заметят моё отсутствие!»— нервно подумал я, сжимая кулаки. Сердце колотилось, будто бешеный барабан, отбивая ритм тревоги.

Я побрёл к кромке леса, каждый раз нервно оборачиваясь — спина будто горела от воображаемых взглядов. Порка, неизбежная и жестокая, маячила перед глазами, как тень палача:если кто-то из монахов обнаружит моё бегство, наказание будет суровым.

Осенний лес встретил меня шёпотом опавшей листвы и густым ароматом земли, пропитанной дождями. Золотисто-красные деревья, словно древние исполины в праздничных одеяниях, возвышались вокруг, отбрасывая длинные тени. Я шел, замирая от восторга, и жадно вдыхал холодный, кристально чистый воздух — такой резкий контраст с затхлым монастырским смрадом, где вечно витал запахи пота, ладана и сырости.

Наконец я нашёл кедровое дерево — высокое, могучее, будто страж, охранявший тайные сокровища леса. Я вскарабкался на него, царапая ладони до крови, но боль казалась ничтожной по сравнению с мыслью о том, чтобы помочь Айрису, облегчить его мучения хоть на миг.

Нарвав хвои, я начал спускаться — и тут ноги предательски подогнулись. С глухим стуком я рухнул на землю, вылетев из ветвей, как птица, потерявшая крылья. Поднявшись, я потёр ушибленный бок, скрипя зубами, и, задрав рубаху, увидел, как на коже стремительно расцветает синяк — тёмно-лиловый, будто след от удара судьбы.

— Вот чёрт подери! — выругался я вслух, резко одергивая рубаху. Синяк пульсировал, но я лишь махнул на него рукой — ерунда по сравнению с миссией.

Вернувшись к каменной стене, я замер, вслушиваясь в тишину монастыря. Ветер доносил далёкий гул голосов, запах еды, скрип дверей. «Так, вроде все спокойно…» — прошептал я, с трудом сглатывая ком в горле. Собрав остатки смелости, я проскользнул в лаз, двигаясь бесшумно, как мышь, и пригибаясь, словно тень, скользящая по земле.