Пэм Гудвин – Мрачные ноты (страница 2)
Предвидя реакцию брата, я уворачиваюсь от его кулака, но он впечатывает мне пощечину другой рукой. Удар настолько сильный, что я отлетаю обратно в мамину комнату, а он следует за мной, его глаза затуманены алкоголем и наркотиками.
Подумать только, раньше он был похож на папу. Но это было давно… С каждым днем светлые волосы Шейна редеют все больше, щеки все глубже впадают в болезненно-бледное лицо, а живот все больше нависает над этими нелепыми спортивными шортами.
Он не занимался спортом с тех пор, как ушел в самоволку из морской пехоты четыре года назад. В тот год наша жизнь полетела ко всем чертям.
– Какого… хрена… – рычит Шейн мне в лицо, – ты будишь этот чертов дом в пять, мать твою, утра?
По сути, уже почти шесть, и мне нужно еще кое-куда забежать перед сорокапятиминутной поездкой до школы.
– Мне надо в школу, придурок. – Несмотря на леденящий душу страх, я выпрямляюсь, расправляя плечи. – А тебе стоило бы спросить, почему Лоренцо спит в постели нашей матери, почему он лапает меня и почему я кричала, чтобы он остановился.
Я следую за взглядом Шейна, который смотрит на своего друга. Выцветшие чернила татуировок, едва различимых под темной тенью бакенбард, покрывают лицо Лоренцо по бокам. Но недавно набитая надпись на его горле такая же черная, как и его сверкающие злобой глаза. «Уничтожу», – гласит она. И по его взгляду я понимаю, что это обещание.
– Она снова ко мне приставала. – Лоренцо смотрит на меня с неприкрытым злорадством. – Ты же знаешь, какая она.
– Это полная чушь! – Я поворачиваюсь к Шейну с мольбой в голосе. – Он не оставляет меня в покое. Как только ты отворачиваешься, он срывает с меня одежду и…
Шейн хватает меня за шею и толкает лицом в дверной косяк. Я пытаюсь увернуться, но он настолько силен в своей ярости, что я врезаюсь в острый угол.
Губу пронзает резкая боль, и, почувствовав вкус крови, я задираю подбородок, чтобы не запачкать одежду.
Он отпускает меня, глядя осоловелым взглядом из-под отяжелевших век, но его ненависть вонзается в мое тело подобно острому кинжалу.
– Если ты еще хоть раз выставишь напоказ свои сиськи перед моими друзьями, я их отрежу к чертям собачьим. Усекла?
Я прижимаю руку к груди, и у меня перехватывает дыхание, когда ладонь проскальзывает в широкий вырез рубашки. Не хватает как минимум двух пуговиц. Черт! В академии внесут в мое дело дисциплинарное замечание или хуже того – исключат. Я отчаянно осматриваю кровать и пол в поисках маленьких пластиковых горошин в груде разбросанной одежды. Мне их никогда не найти, и, если я сейчас же не уйду, будет еще больше крови и недостающих пуговиц.
Я разворачиваюсь и бегу через комнату Шейна, его яростные крики меня лишь подгоняют. В гостиной хватаю свою сумку с дивана, на котором сплю, и на следующем вдохе выскакиваю на улицу, облегченно выдыхая в серое небо. Солнце взойдет только через час, и на пустынной улице тихо.
Шагнув на лужайку перед домом, я стараюсь выбросить из головы последние десять минут, мысленно складывая их в чемодан. Такой старомодный, обтянутый коричневой кожей, с маленькими коричневыми пряжками. Затем представляю, как чемодан стоит на крыльце. Он останется здесь, потому что такую тяжесть мне не снести.
Я совершаю короткую пробежку до 91-го маршрута, и если потороплюсь, то до следующего автобуса успею еще проведать Стоджи.
Обходя выбоины на живописных зеленых улицах, я прохожу мимо рядов коттеджей и узких прямоугольных домов, которые выкрашены в разные яркие цвета и украшены характерными для южных штатов символами. Кованые перила, газовые фонари, подъемные оконные створки и фронтоны с декором в виде резных завитков – все это можно разглядеть, если не обращать внимания на покосившиеся веранды, граффити и гниющий мусор. Пустые, заросшие земельные участки, подобно следам оспы, обезображивают городской пейзаж и служат напоминанием о последнем урагане. Но отголоски старого Тримейя процветают в плодородной почве, истории культуры и улыбках людей, которые многое пережили и называют окраины города своим домом.
Таких людей, как Стоджи.
Я подхожу к двери его музыкального магазина и обнаруживаю, что она не заперта на засов. Несмотря на отсутствие покупателей, он открывает магазин, как только просыпается. В конце концов, этим он зарабатывает себе на жизнь.
Когда я вхожу, над моей головой звенит колокольчик, и внимание непроизвольно устремляется к старому роялю «Стейнвей» в углу. Сколько себя помню, я каждое лето стучала по его клавишам, пока моя спина не начинала болеть, а пальцы не теряли чувствительность. В конечном итоге эти визиты в магазин превратились в работу. Я обслуживаю его покупателей, веду бухгалтерию, занимаюсь учетом товаров и делаю все, что ему необходимо. Но только летом, когда у меня нет возможности зарабатывать другим способом.
– Айвори? – Хриплый баритон Стоджи разносится по маленькому магазинчику.
Я кладу ломоть бананового хлеба на стеклянный прилавок и кричу в сторону дальнего конца помещения:
– Только занесла завтрак.
Шарканье мягких кожаных туфлей сигнализирует о его приближении, и из задней комнаты появляется сгорбленная фигура Стоджи. Этому мужчине девяносто, а он по-прежнему может передвигаться по магазину, словно его немощное тело не страдает от артрита.
Мутный блеск темных глаз свидетельствует о плохом зрении, но по мере приближения его взгляд мгновенно замечает недостающие пуговицы на моей рубашке и рану на распухшей губе. Морщины под козырьком бейсболки становятся глубже. Он уже и раньше видел подарки от Шейна, и я так благодарна, что Стоджи не задает лишних вопросов и не выказывает жалости. Возможно, я единственная белая девушка в этом районе, и я абсолютно точно единственный ребенок, который здесь учится в частной школе, но на этом различия заканчиваются. Мой жизненный опыт настолько же обычен для Тримейя, как и бусы, разбрасываемые на Бурбон-стрит во время карнавала Марди Гра.
Оглядывая меня с ног до головы, Стоджи поглаживает усы, короткие седые волоски ярко контрастируют с его угольно-черной кожей. По рукам пробегает заметная дрожь, и он расправляет плечи, без сомнения пытаясь скрыть, насколько ему больно. На протяжении многих месяцев я наблюдаю, как его здоровье ухудшается, и совершенно бессильна это остановить. Я не знаю, как ему помочь или облегчить его страдания, и это медленно убивает меня изнутри.
Я знаю о его финансовом положении. Он не может позволить себе лекарства, визиты к врачу и даже такие элементарные вещи, как еду. И он определенно не может позволить себе нанять сотрудника, отчего мое последнее лето в качестве его работника оставило в душе нотки печали. Весной, когда закончу Ле-Мойн, я уеду из Тримейя, и Стоджи больше не будет чувствовать себя обязанным заботиться обо мне.
Но кто позаботится о нем?
Он вытаскивает из кармана рубашки носовой платок и подносит его дрожащей рукой к моей губе.
– Ты выглядишь очень элегантной сегодня утром. – Он впивается в меня своим проницательным взглядом. – И довольно взволнованной.
Я закрываю глаза, пока он вытирает с губы кровь. Он уже знает, что моя союзница в академии уволилась с должности главного преподавателя музыки. Мои отношения с миссис Мак-Крекен складывались на протяжении трех лет. Она была единственным человеком в Ле-Мойне, который меня поддерживал. И потерять ее помощь в получении стипендии – все равно что начать все сначала.
– У меня есть только один год. – Я открываю глаза, встречаясь взглядом со Стоджи. – Один год, чтобы произвести впечатление на нового преподавателя.
– И все, что тебе нужно, – это совсем немного времени. Просто постарайся его не упустить.
Я сяду на автобус на 91-й линии в паре кварталов отсюда. Поездка займет двадцать пять минут, затем десять минут пешком до школы. Я смотрю на часы. Я приеду в школу с оторванными пуговицами и разбитой губой, но мои пальцы по-прежнему целы. Я приложу все усилия, чтобы показать себя.
Я провожу языком по порезу на губе и морщусь, почувствовав опухшую поврежденную кожу.
– Сильно заметно?
– Да. – Стоджи смотрит на меня прищуренным взглядом. – Но твоя улыбка намного заметнее.
Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, что, я уверена, и было его целью.
– Вы такой льстец.
– Только когда девушка того стоит.
Стоджи открывает выдвижной ящик у бедра и роется дрожащей рукой среди медиаторов, язычков… Что он ищет?
О! Я замечаю английскую булавку рядом с его пальцем и хватаю ее, высматривая глазами еще одну.
– У вас есть еще?
– Только одна.
Немного помучившись с булавкой, я застегиваю рубашку и одариваю Стоджи благодарной улыбкой.
Слегка погладив меня по голове, он показывает жестом на дверь.
– Давай. Проваливай.
Но на самом деле он имеет в виду: «Отправляйся в школу, чтобы выбраться из этого дома. Уехать из Тримейя. Оставить эту жизнь позади».
– Да, такой у меня план. – Я протягиваю ему хлеб через прилавок.
– Ну уж нет. Забирай себе.
– Меня накормят в школе.
Я знаю, что он слышит мою ложь, но все равно принимает ее.
Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он хватает меня за запястье. Я даже не ожидала, что у него еще столько сил.
– Им повезло, что у них есть ты. – В его темных глазах вспыхивает огонь. – Везучие сукины дети. Не позволяй им забыть об этом!
Он прав. То, что моя семья не может вносить щедрых пожертвований и не имеет влиятельных связей, еще не делает меня объектом благотворительности. Мое четырехлетнее обучение было полностью оплачено, когда мне было десять, и я прошла необходимые прослушивания в четырнадцать, как и мои одноклассники. Пока я продолжаю получать отличные оценки на уроках и тестах, лучше всех справляюсь с сольными выступлениями и не имею замечаний по поведению, администрации академии, возможно, будет сложнее меня выгнать.