Пелем Вудхауз – Весенняя лихорадка. Французские каникулы. Что-то не так (страница 38)
– Сию минуту, миледи.
Лорд Шортлендс немного ожил.
– Спинк!
– Милорд?
– Миссис… э-э… Пентер вернулась?
– Да, милорд.
Мервин Спинк почтительно подождал, не будет ли новых указаний, и, убедившись, что хозяин – в скорби, тихо вышел. Граф повернулся к Терри. Голос его был хриплым, как у разбойника в старинной оперетте.
– Знаешь что…
– Нет.
– Ты ничего не заметила?
– В каком смысле?
– Ну, этот змий. Мне кажется, у него глаза блестят.
– Да?
– А я заметил. Блестят. Это неспроста. Ты слышала, что он сказал? Миссис Пентер вернулась.
– Слышала…
– Я думаю, он от нее не отходит. Ему и карты в руки, между ними нет преград. Наверное, посочувствовал: «Ах, вы устали» – и угостил хересом. Именно такие действия прельщают женщин. Но важно ли это? – он тяжело вздохнул. – Если ты не выходишь за Кардинела, мне конец.
Вздохнула и Терри. И в «Ритце», и в поезде, и позже, когда она писала записку, отец немало говорил о ее оборвавшейся помолвке. Казалось бы, тема исчерпана.
– Прости, – сказала она.
– Никак не пойму, почему ты порвала с ним.
– Я же объяснила.
– А я не понял. Может, они просто друзья. Заглянули в ресторан…
– Сказано тебе, я заметила его взгляд.
– Ну и что?
– После того как я намучалась с Джеффри…
– Ерунда!
Реплики эти были исключительно неприятны, но Терри, сжав зубы, как-то держалась.
– Ради бога, Шорти! – сказала она. – Хватит об этом говорить.
Лорд Шортлендс вылез из кресла. Он понимал, что дочери плохо, но все же обиделся.
– Пойду, – сообщил он, – прогуляюсь.
– Да, прогуляйся. А то сидишь, ждешь. Припомнив, чего он ждет, граф вздрогнул.
– Прогуляюсь у рва, – сказал он. – Можно бы туда броситься. – Эта мысль его оживила, но ненадолго. – Интересно, где твоя сестрица?
– Я думаю, в саду.
– Как она играет на нервах! Я в таком состоянии, что, не поверишь, хотел бы на нее наткнуться.
Граф удалился, но через минуту-другую пришел Стэнвуд, скорбный и молчаливый, как все, у кого разбито сердце. Он тоже видел Майкла с Эйлин и тоже простился с последней надеждой.
– А, вот вы где, – мрачно промолвил он. – Спинк передал мне записку.
– Что! Я писала Майку, а не вам.
– Знаю. Спинк перепутал. Не вините его, он уволен. Это нелегко. Значит, разорвали помолвку?
– Да.
– И правильно. Покажете ему, что почем. Вот оправлюсь чуть-чуть и напишу
– Далила?
– Нет, Иезавель. Огастес часто ее поминает. Так и начну: «Иезавель!» Она у меня попляшет. Еще есть вавилонская блудница , надо и ее ввернуть. А вот скажите, дать мне Майку в ухо?
– Нет.
– И то верно.
Он угрюмо замолчал. Терри хотела бы, чтобы он оставил ее наедине с горем, но он явно не собирался этого делать, и она поискала нейтральной темы для беседы.
– Вы Аделу не видели? Он всполошился.
– А что? Она меня искала?
– Вроде бы нет.
– Слава тебе господи! Почему вы спросили?
– Сама не знаю.
– Лучше не надо. Я ее боюсь.
– А ночью не растерялись.
– Что?
– Ну, ночью. Помните, «мы обручены»…
– Ах, вот вы о чем! Надо же было что-то сказать.
– Да…
– И, заметьте, сработало. О! Вы мне подали мысль. Почему бы нам с вами…
– Что-что?
– …не обручиться?
Терри едва не задохнулась.
– Вы серьезно?
– Да.
– Нашли время для предложения!
– Очень удачное. Посмотрите: вы должны показать Майку, а я – Эйлин. Мне худо, вам худо. Ну, как?
Терри расхохоталась. Ему это не понравилось. Смех был мелодичный, ничего не скажешь, но какой-то истерический. Что делать, когда у дамы истерика? Совать ей в нос жженые перья? Или бить по спине?
– Эй! – крикнул он. – Уймитесь!