Пелем Вудхауз – Укридж. Любовь на фоне кур (страница 80)
Рыбы в дореволюционной России было очень много. Все сорта рыбы и консервов можно было купить в любом, даже самом маленьком, городке.
А дешёвая рыба — сельдь солёная, сельдь сушёная (тарань) — была в каждой деревенской лавочке. Эту дешёвую рыбу крестьяне часто покупали целыми боченками и ели в достаточном количестве. Дорогую рыбу покупали к праздникам.
Жители деревень, расположенных на берегах рек и прудов, озёр и морей, — сами ловили много рыбы: сетями, удочками и всякими другими приспособлениями.
А теперь сами жители прибрежных поселений не ловят рыбу: нет удочек, нет сетей, нет времени. Вот, например, что пишет один рабочий, вернувшийся из Бельгии в Советский Союз: «А сколько здесь (на Дальнем Востоке) рыбы в реке! Так на глазах стаями и ходит. Вот бы тут порыбалить да времени нет: вкалывать надо и нормы выполнять, коммунизм строить!»…
Государственные фабрики и заводы губят рыбу в неисчислимом количестве, спуская ядовитые отбросы из заводов в реки. Рыболовные артели вылавливают молодняк. Специалист писал в газете, что из–за этих причин в Советском Союзе ежегодно гибнет рыбы не менее, чем на миллиард рублей.
Поэтому в СССР теперь ощущается недостаток рыбы везде, даже в приморских городах и в столице. Работница, встретившая главу правительства Хрущёва на улицах Владивостока, пожаловалась ему на то, что в магазинах большого портового города, на берегу океана, нельзя достать никакой рыбы, кроме солёной сельди.
А в колхозных деревнях нет даже сельдей. Сельдь в дореволюционной деревне продавали по 2–3 копейки за штуку, по 5 копеек за килограмм, а теперь сельдь продаётся в СССР по 1,5–2 рубля за килограмм (в новых рублях). В приморских городах цена свежей рыбы была ещё дешевле: две копейки за килограмм. Рыбные торговки в крымских городах предлагали свой товар так; «Три копейки око» (око — три фунта, около полутора килограмма).
А теперь казачка с Кубани, живущая в колхозной деревне, в 1960 году писала в Америку, своему брату, о том, что за селёдкой ездят в города: «Живём больше хлебом да тюльку (род сельди) привозим из Ейска (из города). И то слава Богу»…
Советские научные работники, обследовавщие колхоз Вирятино, Тамбовской области, пишут: «Несоизмеримо, по сравнению с прошлым, увеличилось потребление сахара и вообще сладкого. Чай с сахаром или конфетами принято пить в каждой семье».
А писатель Н. Вирта, тамбовской житель, хорошо знающий жизнь деревни, в своей книге «Крутые горы (картины сельской жизни)» пишет о тамбовских колхозниках совсем другое: они пили «жидкий чай, чаще без сахару»…
Кто же из этих авторов пишет правду: советские научные работники или писатель Вирта?
Сахар в Советском Союзе стоит дорого: 1 рубль — 1 рубль 20 копеек (в новых деньгах) за килограмм в государственных магазинах, а на рынке — гораздо дороже. Колхозники, зарабатывающие менее 5 рублей в месяц, не могут достаточно покупать сахара и потреблять его.
Кроме того, колхозникам трудно «доставать», «добывать» сахар. Сахар производится в СССР в недостаточном количестве. Это видно из того, что он продаётся только в городских магазинах, да и то часто только по одному фунту на покупателя.
А в деревенские кооперативные лавочки сахар «подбрасывается» очень редко: обычно один–два раза в году. Об этом говорят очерки, описывающие колхозную деревню, рассказы сельских жителей. Письмо казачки из Кубанской станицы от декабря 1959 года сообщает: «…Чтобы купить полкило сахара мы едем в Ростов (за 160 километров от местожительства автора письма, — Т. Ч.), постоим полдня в очереди, получим полкило сахару и довольные возвращаемся поездом домой… Только раз в году привозили сахар в нашу станицу, но там такое творилось, что достать было невозможно»…
О том, что в Советском Союзе сахара недостаточно даже для городского населения и стоит он дорого, свидетельствует и такой факт, что советские матросы, бывая за границей, закупают там сахар мешками.
Что касается конфет, которые будто бы вошли в повседневный быт тамбовских колхозников, то о них тоже есть любопытное упоминание в книге Вирты «Крутые горы». Председатель, желая наладить колхозное производство, решил собрать удобрения из частных дворов и вывезти их на артельные поля. Он решил заинтересовать этим детей колхозников и обещал: за каждое ведро навоза (или золы), принесённое со своего двора к колхозной скотоводческой ферме, выдавать по одной конфетке. И ребятишки с большим рвением собирали навоз на своём дворе и несли его через все село, за километр, к колхозной ферме, чтобы получить за такой труд одну конфетку… Видно, что редко конфета появляется в деревне и кажется колхозным детишкам очень дорогим лакомством.
При этих условиях едва ли можно поверить тому, что каждая колхозная семья повседневно пьёт чай с сахаром или конфетами.
Колхозники не могут пить чай с мёдом. Мёд стоит гораздо дороже сахара: от 3 рублей (новых) и больше за килограмм.
Колхозники пьют чай без мёда, без сахара, без конфет. А ещё чаще даже не чай, а некипячёную воду из ведра. Именно эту картину рисует писатель А. Куликовский в своей повести «Добросельцы» (1958 г.). Колхозники–старики — молоковоз и конюх — поели котелок картофеля в мундирах и, чтобы утолить жажду, черпают кружкой холодную воду из ведра и пьют.
Крестьяне дореволюционной деревни пили много молока. А теперь у колхозников молока очень мало или даже совсем нет. В дореволюционной деревне у крестьян почти всегда был квас — национальный русский напиток. А теперь у колхозников квасу нет, потому что нет муки.
В дореволюционной деревне крестьяне пили чай с сахаром, хотя и не каждодневно. В России в 1913 году потреблялось на каждого жителя по 9 килограммов сахара в год, или по 750 граммов в месяц, по 25 граммов в день.
А теперь колхозники не могут «побаловаться» чайком: сахара нет. Старички–колхозники,, описанные в повести «Добросельцы», поевши картофеля в мундирах, наверное, охотно утолили бы свою жажду даже кипятком без сахара. Но они пьют холодную воду из ведра. Вероятно, потому, что посуды для кипячения нет: чайника вообще нет, а в чугунке и котелке картофель варился. Автор намекает на эту причину, когда говорит о недостатке металлических изделий в деревне: топоров, иголок, посуды.
Эту деталь колхозного быта — питьё сырой холодной воды людьми — любопытно сопоставить с аналогичным фактом из жизни животных на । ферме. Старик–молоковоз ранним утром ежедневно На колхозной кормокухне подогревает в паровом котле корм и воду для свиней. Колхозное начальство позаботилось о свиньях и приказало старику подогревать корм и пойло для свиней, чтобы они не мёрзли и не простуживались от замёрзшего корма и холодной воды. Но, подогревая воду для свиней, сам колхозник вынужден пить холодную воду и простуживаться, потому что нет у него чайника для кипячения воды…
Так в СССР запускают в Космос спутники, лунники, космические ракеты и корабли, — а чайниками земледельцев не обеспечивают и сахаром не снабжают…
Нередко на полях, очень удалённых от деревень, колхозники не только работают, но и ночуют. Тогда колхоз организует для них питание в полевом стане, за счёт их зарплаты.
Питание обычно скудное. Даже в донском казацком колхозе, который описал Шолохов в «Поднятой целине», оно состояло из картофельного супа, жидкой пшённой каши, слегка заправленной салом, и кислого молока.
Вирта в своей книге «Крутые горы» рассказывает, что обычная пища колхозников была значительно улучшена овощными-консервами, полученными от овощного треста. А раньше колхозники на тяжёлых полевых работах ели своё обычное повседневное меню: картофельный суп или капустные щи.
Поваров для полевой кухни начальство подбирает обычно по принципу: того, кто ни для какой другой работы не пригоден. Так, в колхозе, описанном в «Поднятой целине», поваром был назначен дед Щукарь: лентяй, недотёпа, болтун, «мастер» только по одной специальности — рассказывать всевозможные анекдоты.
В результате работы такого повара обед прерывался возгласом обедающих: «Братцы, да мы лягушку съели!..» Оказывается, этот повар брал воду в пруду и не смотрел, что в ведро попадало… Обеды иногда заканчивались потасовкой…
Часто в полевых станах не хватало посуды. Можно было бы организовать обед в две смены. Но колхозное начальство не желало этого делать, стремясь сократить до минимума время обеденного перерыва. Из–за этого происходили новые неудобства и недоразумения, о которых сообщает та же книга:
«В бригаде полудновали. Наспех сбитый длинный стол впритирку вмещал всех плугатарей и погонщиков. Ели, …деловито обмениваясь замечаниями о качестве приготовленной стряпухой пищи.
— И вот она всегда недосаливает. Горе, а не стряпуха!
— Не Слиняешь от недосола, возьми да подсоли!
— Да мы же с Васькой двое из одной чашки едим, он любит несолёное, а я — солёное. Как нам в одной чашке делиться?..»
В дореволюционной России продуктов производилось достаточно и для своего населения и для экспорта.
В 1913 году, например, в России производилось зерновых гораздо больше, чем в Соединённых Штатах Америки в том же году: пшеницы — больше, ячменя — втрое больше, а ржи — в 25 раз больше.
Дореволюционная Россия выступала, как главный экспортёр хлебов на мировом рынке. В 1913 году Россия производила для «цивилизованного мира» 1/4 часть потребляемой им пшеницы, 1/3 часть ячменя и больше половины всей ржи. За Это Россия получила тогда прозвище «житница Европы».