Пелем Вудхауз – Мальчик-капитальчик. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги (страница 19)

– Чего ждать? Наверное, мешка с песком по голове, – небрежно бросил он, явно рассматривая такую перспективу вполне хладнокровно.

– Вот как? Занятно.

– Ощущения тоже занятные. Я в курсе, мне доставалось.

Мы расстались у двери. Утешитель из Уайта оказался никудышный, и тревогу мою он нисколько не развеял.

Глава VII

Оглядываясь назад, я понимаю, что познакомился с Одри по-настоящему лишь после ее приезда в Сэнстед. Пять лет назад, женихом и невестой, мы были, по сути, чужими, и наша формальная связь ее тяготила. Теперь же, впервые узнавая друг о друге что-то важное, мы обнаружили, что между нами много общего.

Растущие дружеские чувства пока не тревожили меня. Зорко высматривая в нашем общении мельчайшие угрозы своей верности Синтии, я не обнаруживал ни единой, напротив, испытывал огромное облегчение оттого, что опасность, как мне казалось, миновала. Я и представить не мог, что когда-нибудь смогу относиться к Одри так спокойно, легко, по-приятельски.

За прошедшие годы воображение столько играло с памятью о ней, что у меня сложился почти сверхчеловеческий ее образ, чуть ли не божественный, и сейчас я, хоть и неосознанно, переживал естественную реакцию на то состояние души. Вместо богини передо мной была нормальная общительная женщина, и мне представлялось, будто это я сам, одной силой воли нашел наконец для нее разумное место в своем жизненном укладе.

Должно быть, не слишком разумный мотылек придерживается подобных же взглядов на горящую свечу. Влетая в пламя, он поздравляет себя с тем, как удачно выстроил отношения на прочной основе здравого смысла.

А когда мое спокойствие и довольство собой достигли высшей точки, разразилась катастрофа.

Была среда, мой послеобеденный выходной, но за окнами лил дождь, и соблазны бильярда с маркером в «Перьях» не настолько манили, чтобы решиться на двухмильную прогулку в грозу. Я устроился в кабинете. За каминной решеткой трещал достойный огонь, разгоняя сумрак, а ровный стук дождевых капель, хорошо раскуренная трубка и сознание того, что с учениками вместо меня сражается Глоссоп, навевали задумчивый покой.

Из гостиной сквозь закрытые двери доносились звуки фортепиано. Узнав мелодию, которую играла Одри, я невольно задумался, вызывает ли у нее эта музыка те же воспоминания, что и у меня?

Музыка смолкла. Я услышал, как открылась дверь.

– Я и не знала, что тут кто-то есть, – заговорила Одри. – Я совсем замерзла, камин в гостиной потух.

– Заходи, садись. Ничего, что я курю?

Я придвинул для нее кресло к камину, ощущая некоторую гордость. Вот мы наедине, а сердце у меня стучит ровно и мозг холоден. Перед глазами мелькнул образ Настоящего мужчины – сильного и хладнокровного хозяина своих чувств, обуздавшего их железной рукой. Я был чрезвычайно собой доволен.

Несколько минут Одри сидела молча, глядя в огонь. Над черно-алыми угольками плясали с уютным шипением язычки пламени. За окном все так же шумела гроза, и струи дождя хлестали по стеклу.

– Так хорошо здесь, – произнесла наконец Одри, – спокойно.

Я вытряхнул трубку, снова набил и разжег. Спичка на миг осветила глаза Одри – они смотрели мечтательно.

– А я сидел и слушал твою игру… Последняя пьеса очень понравилась.

– Она тебе всегда нравилась.

– О, не забыла! А помнишь, как однажды вечером… да нет, вряд ли.

– Когда именно?

– Да ну, не вспомнишь. Тогда ты как раз играла эту мелодию… в студии у твоего отца.

Одри быстро подняла взгляд.

– А потом мы сидели в парке, – кивнула она.

Я удивленно выпрямился.

– Мимо еще прошел человек с собакой…

– С двумя, – поправила она.

– Да нет, с одной!

– С двумя. Бульдог и фокстерьер.

– Бульдога помню, а… черт возьми, ты права! У фокстерьера было черное пятно над левым глазом.

– Над правым.

– Да, над правым. Они подбежали, и ты…

– Угостила их шоколадкой.

Я медленно откинулся в кресле.

– У тебя поразительная память!

Одри задумчиво склонилась над огнем. По окнам стучал дождь.

– Значит, моя музыка тебе не разонравилась, Питер?

– Наоборот, нравится еще больше. В твоей игре появилось что-то новое, чего, кажется, не было прежде. Не скажу точно…

– Это жизненный опыт, – тихо произнесла она. – Теперь я на пять лет старше и многое пережила. Не всегда приятно видеть реальную жизнь… зато играешь лучше. Опыт копится в сердце и выходит через кончики пальцев.

В ее голосе мелькнула горькая нотка.

– Что, тяжело тебе приходилось?

– Всякое бывало.

– Мне очень жаль.

– А мне ни капельки. Я многому научилась.

Она опять умолкла, устремив взгляд на огонь.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил я.

– О разном.

– Надеюсь, о приятном?

– О всяком. Последняя мысль приятная. Мне повезло с теперешней работой. По сравнению с некоторыми прежними… – Она передернула плечами.

– Расскажешь об этих годах? Чем приходилось заниматься…

Одри откинулась в кресле и прикрыла глаза газетой от каминного жара.

– Дай-ка вспомнить… Какое-то время работала в Нью-Йорке медсестрой в больнице Лафайет.

– Трудно было?

– Ужасно. В конце концов пришлось уйти, но многому научилась. Там окунаешься в реальную жизнь, начинаешь понимать, сколько в твоих переживаниях надуманного. В больнице беды у людей настоящие, бросаются в глаза.

Я молчал, ощущая странную неловкость, как бывает в присутствии кого-то более значительного.

– Потом работала официанткой.

– О?

– Ну да, чем только не занималась! Была и официанткой, причем очень плохой – била тарелки, путала заказы, а в довершение всего нагрубила клиенту, и пришлось искать другое место. Не помню уже, кем работала потом… кажется, в театре. Целый год разъезжала с труппой – тоже нелегко, но мне нравилось. Портнихой была, что еще труднее, шитье я просто ненавидела. Ну а потом впервые улыбнулась удача.

– Какая?

– Я познакомилась с мистером Фордом.

– Вот как?

– Помнишь такую американку, мисс Вандерли? Она приезжала в Лондон пять или шесть лет назад. Мой отец учил ее живописи. Купалась в деньгах и бредила богемой, потому, наверное, и выбрала такого учителя. Вечно сидела в студии, и мы с ней очень сдружились. Ну и как-то, после всех моих мытарств, я решила ей написать, вдруг пристроит меня куда-нибудь. Она была так добра… – Голос у Одри дрогнул, и она совсем закрыла лицо газетой. – Мисс Вандерли предложила, чтобы я поселилась у них дома насовсем, но я не могла так поступить и сказала, что должна работать. Тогда она порекомендовала меня мистеру Форду, хорошему знакомому их семьи, и я стала гувернанткой Огдена…

– Что?! – Я подскочил в кресле.