Пелем Вудхауз – Девушка с корабля (страница 9)

– Хорошо, я понесу его на руке, сказал Брим.

– Глупости. Я совсем не хочу нагружать вас. Сбегайте и бросьте его в каюту на койку. Можете не сворачивать его.

– Хорошо, – сказал Брим.

Он помчался по палубе. Бывают такие мгновения, когда человек чувствует, что для полного его перевоплощения в фургон для перевозки мебели недостает только лошади и кучера. Такое чувство испытывал теперь Брим Мортимер.

– А вам не кажется, что ему следовало бы заодно почирикать с собачкой, когда он будет в каюте? – высказал мысль Сэм. Он понимал, что человек столь решительный характером, и с такими длинными ногами, как у Брима, может дойти до каюты, положить пальто и вернуться обратно в течение каких-нибудь тридцати секунд.

– Совершенно верно. О, Брим!..

– Хэлло!

– Когда вы будете в каюте, поиграйте немного с бедным Пинки. Он очень любит это.

Брим исчез. Не всегда Легко, глядя на спину человека, понять, что он думает и чувствует, но спина Брима, казалось, ясно говорила, какими мыслями занят се обладатель в этот момент: дайте ему две-три скрипки и пианино, и из него выйдет хороший бродячий оркестр.

– А как чувствует себя ваша собака, – учтиво осведомился Сэм, стараясь идти в ногу с девушкой.

– Значительно лучше, благодарю вас. Я подружилась здесь на пароходе с девушкой, не знаю, слышали ли вы ее имя, – с Джен Геббард, – это довольно известная охотница на крупных зверей; она дала мне какую-то микстуру для Пинки, и он сразу почувствовал себя гораздо лучше. Я не знаю точно ее состава, но туда, наверное, входит соус Кабуль. Она говорит, что всегда давала эту микстуру своим мулам в Африке, когда те хворали… Это очень милая девушка, а с вашей стороны очень любезно проявлять такое внимание к бедному Пинки, который укусил вас.

– Все они кусаются, – благодушно заметил Сэм. – Я очень люблю животных и в особенности собак.

– Неужели? Я тоже.

– Мне только не нравится, что они так часто дерутся между собой. Поэтому я всегда разнимаю собачьи драки.

– Я восхищаюсь теми людьми, которые знают, что нужно делать, когда собаки грызутся между собой, Сама я в такие минуты совершенно теряюсь. Она опустила глаза. – Вы читаете? Что это у вас за книга?

– Книга? Ах, да это… сочинения Теннисона.

– Вы любите Теннисона?

– Обожаю! – восторженно произнес Сэм. – Особенно… эти… его… – он посмотрел на манжет, – его «Королевские идиллии». Мне даже страшно подумать, что я стал бы делать во время переезда, не будь со мною Теннисона.

– Хотите, мы будем читать его вместе? Это мой любимый поэт.

– Конечно! Знаете, в Теннисоне есть что-то такое…

– Да, не правда ли? Я сама часто так думала.

– Иные поэты пишут длиннющие повести или там разные другие штуки, а есть такие, которые пишут все стихотворения в несколько строф, и только у Теннисона, по моему мнению, одинаково хороши, как длинные, так и короткие вещи. У него на каждой странице лунки.

– Это сравнение указывает на то, что вы играете в гольф?

– Если я не читаю Теннисона, то играю в гольф. А вы играете?

– Не только играю, я ужасно люблю гольф. Удивительно, сколько у нас общего во вкусах. Вы, по-видимому, любите все то, что люблю я. Мы действительно должны стать друзьями.

Он на мгновение задумался, выбирая лучших из трех пришедших ему в голову ответов, но в это время прозвучал гонг, приглашавший к завтраку.

– Ах, господи, мне надо спешить! Надеюсь, мы встретимся здесь попозже.

– С удовольствием, ответил Сэм.

– Мы сядем и будем читать Теннисона.

– Прелестно. Вы, я и Мортимер?

– Нет, Брим пойдет в каюту развлекать Пинки.

– Он уже знает об этом?

– Еще нет, – ответила Билли. – Я сообщу ему об этом за завтраком.

Глава IV

Сэм втирается

Настало четвертое утро морского путешествия. Разумеется, когда эта повесть будет переделываться в фильм, такого краткого сообщения окажется недостаточно. Придется поставить выразительный титул или велеречивую надпись, или еще что-нибудь в этом роде, например:

И так в полной безмятежности протекали дни, насыщенные надеждой, юностью и любовью, соединяя два юных сердца шелковыми цепями, выкованными смеющимся богом любви.

При этом мужчины в зрительном зале переложат свою жевательную резину за другую щеку и крепче сожмут руку своей соседки, а тапер за роялем заиграет: «Каждому хочется получить ключ от моего погреба» или что-нибудь в этом роде, столь же подходящее, задушевное и тягучее, а рассеянный взгляд его устремится на недокуренную папиросу, которую он положил на самую нижнюю октаву, рассчитывая докурить ее по окончании картины. Но я предпочитаю краткое и откровенное заявление. Это моя повесть, и я поступаю, как хочу.

Самюэль Марлоу, завернутый в купальный халат, вернулся к себе в каюту после холодного душа. В его походке сквозила та несокрушимая гордость, которая проглядывает в движениях человека, принявшего холодный душ, в то время как он имел возможность сесть в горячую ванну. Он поглядел в иллюминатор на сверкающее море. Он чувствовал себя сильным, счастливым и твердым.

Не один только холодный душ возбуждал гордость этого молодого человека. Дело в том, что, растирая себе полотенцем поясницу, он принял твердое решение сегодня же сделать предложение Вильгельмине Беннетт. Да, он должен испытать судьбу, поставить на карту все свое счастье. Правда, он знает ее всего лишь четыре дня, но что из этого?

Самое замечательное достижение нашего времени я усматриваю в том, как современная молодежь делает предложение руки и сердца. Когда дедушка Самюэля Марлоу, почтительно поухаживав приблизительно полтора года за бабушкой Самюэля Марлоу, убедился, что чувства, которые он питает к ней, не что иное, как любовь, ему пришлось, согласно обычаю, выяснять этот вопрос окольным путем. Прежде всего необходимо было пропеть несколько сентиментальных баллад, при чем бабушка аккомпанировала ему, а остальные члены семейства сидели тут же в комнате и слушали. Заметив, что она потупляет взоры и слегка розовеет, когда он произносит слова: «Только ты, ты одна», он счел это за поощрение, хота и слабое, но все же достаточно убедительное, чтобы дать ему право отвести на следующий день в сторону ее сестру и расспросить ее, упоминает ли о нем изредка предмет его любви в домашних беседах. Далее в переговоры была втянута ее тетка, две другие сестры и ее младший брат. Только после этого он решил, что настал момент послать ей томик стихов Шелли, подчеркнув карандашом чувствительные места. Спустя несколько недель он увиделся с ее отцом и добился от него разрешения чаше бывать у них в доме. И, наконец, после того, как он отправил ей письмо, начинавшееся словами: «Сударыня, надеюсь, вы не останетесь нечувствительной к тому обстоятельству, что грудь моя с давних пор полна нежных чувств к вам, чувств, более глубоких, чем обыкновенная дружба…», он удалился с нею в цветник из роз и там довел дело до конца.

Как сильно отличается в этом отношении поведение современного молодого человека! Его ухаживание почти нельзя назвать ухаживанием. Его метод напоминает метод общеизвестного юмористического героя:

Вырос тенью. Встал стеною, Голос-резок, Взгляд – стилет. Обожаю. Будь женою. Время деньги. Да иль нет?

Сэм Марлоу был горячим сторонником этого лапидарного метода. Это был решительный молодой человек, которому не требовалось размышлять целый год, чтобы сообразить, что Вильгельмина Беннетт самой судьбой с изначала веков предназначена ему в невесты. Он знал об этом с первого же момента, как встретил ее на пристани, и все последующие обстоятельства как-то: прогулки по палубе, чтение, разговоры, обеды, чаепития и даже совместное участие в разных играх только укрепляли его в первоначальном мнении. Он любил ее со всем пылом своей натуры, а пылкость Марлоу вошла в поговорку в Бретон-Стрит на Баркли-Сквер, и какой-то внутренний голос твердил ему, что она в свою очередь любит его. Как бы там ни было, но мисс Беннетт желала, чтобы ее жених или будущий супруг был во всем похож на сэра Гелехэда, и Сэм, нисколько не желая преувеличивать своих достоинств, откровенно сознавал, что никто не походит на сэра Гелехэда больше, чем он. На этом-то основании он и решил сделать сегодня предложение Вильгельмине Беннетт.

Он вынул бритвенный прибор и, став перед зеркалом, начал водить бритвой по лицу.

– Я – Бандолеро, – мычал Марлоу намыленной физиономией, – я, я… Бандолеро. Да, да, я Бандолеро…

Смятая куча простынь и одеял на нижней койке начала проявлять признаки жизни.

– О, боже! – простонал Юстес, приподнимая голову.

Сэм бросил на своего кузена полный сострадания взгляд. Страшные мучения пришлось пережить Юстесу за последние несколько дней, и Сэм всякий раз приятно удивлялся, когда находил его утром еще в живых.

– Что, опять плохо, старина?

– Нет, я чувствую себя недурно, возразил Хайнетт: меня поразило только, что кто-то вздумал тут ни с того ни с сего изображать петуха. Как погода?

– Великолепная. Море…

– Ради бога, не говори мне о море!

– Виноват. Солнце сияет во все лопатки. Почему ты не встаешь?

– Ничто не заставит меня встать.

– Послушай, брат, кутни-ка и съешь на завтрак яйцо.

Юстес содрогнулся и кисло посмотрел на Сэма.

– У тебя сегодня чертовски самодовольный вид, – с упреком проговорил он.

Сэм вытер бритву и положил ее на место. В нем происходила душевная борьба. Но желание поделиться с кем-нибудь своей тайной одержало верх.