Пелем Вудхауз – Билл Завоеватель. Неприметный холостяк. Большие деньги (страница 94)
– Если кто увидит меня здесь…
Джордж выругал про себя чересчур живое воображение, которому почудился темный силуэт на фоне летнего неба. Разрушил сам золотой миг, и его уже не вернуть.
– Не пугайся, дорогая. Даже если он и видел тебя, то ни за что не догадается, кто ты.
– Ты хочешь сказать, что ему не в диковинку, что ты кого-то целуешь?
Джордж пребывал в том расположении духа, когда человек не вполне отдает себе отчет, что он говорит, но он был уверен, что ничего подобного не имел в виду, и язык у него узлом заплетался, когда он попытался выразить это тремя разными способами.
– Да-а, после того, что произошло сегодня днем… – протянула Молли.
И отодвинулась. Она была доброй, но общеизвестно, что любая особа женского пола обожает помучить мужчину, которого любит. Женщина может быть ангелом милосердия, исцеляя муки и страдания, но если ей выпал случай кольнуть возлюбленного и понаблюдать, как тот корчится в муках, она этого случая не упустит.
Язык казался сейчас Джорджу клубком шерсти, с которым вдосталь наигрался котенок. Огромными усилиями он расправил два-три главных узла, чтобы произнести хоть что-то.
– Клянусь тебе… – начал Джордж, настолько увлекшись эмоциями, что даже пылко вскинул кулак к луне.
Молли замурлыкала от наслаждения. Она просто обожала смотреть на него, когда он бывал особенно смешным, а уж смешнее, чем сейчас, он еще никогда не выглядел.
– Клянусь тебе чем хочешь, я в жизни не видел этой чертовой девицы!.
– А она прекрасно тебя знает!
– Для меня она – абсолютная, совершенная незнакомка! Целиком и полностью!
– Ты уверен? Может, просто забыл о ней?
– Клянусь, – повторил Джордж, удержавшись в последнюю секунду, чтоб не прибавить – «этой луной!». – Если хочешь знать…
– Да! Очень-очень!
– Так вот, я думаю – она ненормальная. Совершенно безумная особа!
Молли решила, что мучение длилось достаточно долго. Девушки с поразительной точностью умеют рассчитывать время пытки. Мучения в меру мужчинам на пользу – они подстегивают их, позволяют поддерживать активную и энергичную форму. Но слишком много – это тоже перебор.
– Джордж, бедняжечка мой! – проворковала она. – Неужели ты хоть на миг мог подумать, будто я поверила хоть единому слову из того, что она наговорила?
– Что! Ты не поверила?
– Конечно нет!
– Молли! – Теперь Джордж аккуратно взвешивал слова. – Ты самая милая… самая добрая… самая прекрасная, самая совершенная девушка на свете!
– Конечно. Видишь, как тебе повезло!
– Ты ведь сразу поняла, что она – сумасшедшая! Сразу раскусила, что она одержима какой-то манией…
– Ничего я такого не поняла! Сначала я совсем растерялась, но потом пришел папа и сказал, что исчезло мое жемчужное ожерелье.
– Твое жемчужное ожерелье? Исчезло?!
– Девица стащила его. Она воровка. Разве ты еще не понял? Все подстроено, и очень хитро. По-другому заполучить его она не могла. А вот так, ворвавшись, крича всякую чепуху, она, естественно, отвлекла внимание от свадебных подарков. Потом притворилась, будто хлопнулась в обморок на стол, схватила ожерелье и быстренько сбежала. Никто даже и не догадался, что же произошло на самом деле.
Джордж присвистнул. Кулаки у него сжались. Он враждебно уставился на куст в горшке, точно тот нанес ему личное оскорбление.
– Если я когда-нибудь встречу эту…
– А вот мама, – расхохоталась Молли, – все еще говорит, будто ты знал ее и ее история – правда, а ожерелье она стянула по пути. Забавно, а?
– Забавно, – горько заметил Джордж, – не то слово. Из-за твоей мачехи я хохочу без остановки, с самого начала. Она заслуживает, чтоб ей как следует дали дубинкой по голове. Если хочешь знать, что я думаю об этой заразе, об этой каре небесной, которая ухитрилась прицепиться к вашей семье и отравить всем жизнь, позволь мне начать с того, что… Однако сейчас не время…
– И правда. Мне пора возвращаться.
– О, нет!
– Да. Надо ехать домой и упаковываться.
– Упаковываться?
– Возьму только один чемодан.
Вселенная вокруг Джорджа бешено завращалась.
– То есть – ты что же, уезжаешь? – упавшим голосом выговорил он.
– Ну да! Завтра.
– О господи! Надолго?
– Навсегда. С тобой.
– Со?..
– Конечно! Разве ты не понял? Сейчас я еду домой уложить чемодан. Потом вернусь в Нью-Йорк, переночую в отеле. Завтра мы рано утром обвенчаемся и днем уедем. Совсем одни.
– Молли!
– Взгляни на эту луну. Сейчас ей полагалось бы светить в окошко нашего поезда.
– Да.
– Ну что же, завтра вечером луна будет не хуже!
Джордж облизал губы. Что-то щекотало ему нос, а в груди разрастался непонятный нарост, затрудняя дыхание.
– А полчаса назад я думал, что никогда не увижу тебя.
– Пойдем, спустимся. Проводи меня до машины, – отрывисто сказала Молли. – Я поставила ее у дверей.
Они спустились по лестнице. Из-за эксцентричных повадок лифта Джорджу частенько приходилось подниматься и спускаться пешком, но только сейчас, впервые, ему бросилась в глаза особенность, отличающая ее от всех других лестниц в многоквартирных домах. Эта была увита розами и жимолостью, на ней вовсю распевали птицы, чего, собственно, не бывает в многоквартирных домах. Странно… И все же, как он незамедлительно понял, так и должно быть!
Молли забралась в свой автомобильчик, а Джордж высказал то, что давно уже вертелось у него на языке.
– Не понимаю, зачем тебе вообще торопиться.
– Как это зачем? Надо упаковаться и уехать до возвращения мамы.
– Так что, эта черте… твоя мачеха в Нью-Йорке?
– Да. Поехала в полицию.
До этой минуты Джордж относился к Нью-Йорку как к городу особенному. В частности, ему очень нравилось, как через уличные плитки пробиваются сейчас фиалки, – но, услышав эту новость, он обнаружил, что город утратил частицу очарования.
– О, она в Нью-Йорке, вот как?
– Сейчас, наверное, едет домой.
– А может, у нас еще есть время пойти куда-нибудь и наскоро пообедать? Уютненький такой, маленький обед в каком-нибудь спокойненьком ресторанчике…
– Господи, нет! Мне и так уже надо поторапливаться. – Молли пристально взглянула на него. – Джордж, милый, ты умираешь от голода! Я вижу. Ты такой бледный и измученный. Когда ты ел последний раз?
– Ел? Когда ел? Не помню уж.
– А что ты делал после скандала?
– Я… Ну, прошелся немножко. Потом сидел в кустах, надеялся, вдруг появишься ты. А потом, наверное, отправился на станцию и сел в поезд.
– Бедняжечка ты мой! Ступай и сейчас же поешь.