Пелем Вудхауз – Билл Завоеватель. Неприметный холостяк. Большие деньги (страница 77)
– Как мило с вашей стороны! А я уже подумала, вы о моем существовании и думать забыли.
– У-ух! – в полном расстройстве выкрикнул Бимиш.
– А хотите, я что-то скажу? Я тоже скучала.
Хамилтон сделал еще один глубокий, абсолютно ненаучный вдох и уже готов был излить всю душу в аппарат, отчего провода наверняка бы расплавились, как вдруг нахальный мужской голос ударил по барабанным перепонкам.
– Эд, это ты?
– Нет! – загремел Хамилтон.
– А это – Чарли. Эд, в пятницу годится?
– Нет! – прогрохотал Хамилтон. – Слезь с провода, болван! Убирайся, чтоб тебя!
– Разумеется, если хотите, – отозвался нежный женский голосок, – но…
– Прошу прощения. Простите, простите и еще раз простите! Какой-то дьявол в образе человеческом затесался в наш разговор, – поспешно объяснил Хамилтон.
– А-а! Так о чем мы говорили?
– Я намеревался…
– А-а, вспомнила. Телефон миссис Уоддингтон. Я как раз просматриваю свою почту и, представьте, наткнулась на приглашение от мисс Уоддингтон на свадьбу. Как я вижу, свадьба завтра! Подумать только!
Хамилтон предпочел бы поговорить о другом, не о пустяках вроде женитьбы Джорджа Финча, но тему сменить оказалось трудно.
– Да. Венчание в Хэмстеде завтра. Джордж живет там в гостинице.
– Значит, тихая деревенская свадьба?
– Да. Наверное, миссис Уоддингтон постарается не афишировать Джорджа.
– Бедняга этот Джордж!
– Я поеду туда поездом в час тридцать. Может быть, поедем вместе?
– Не уверена, что вообще сумею выбраться. Накопилось много дел, меня ведь так долго не было. Давайте пока оставим вопрос открытым.
– Хорошо, – безропотно согласился Хамилтон. – Но в любом случае, вы согласны пообедать со мной завтра вечером?
– С большим удовольствием.
Глаза Хамилтона прикрылись, и он стал переминаться с ноги на ногу.
– Так какой же номер миссис Уоддингтон?
– Хэмстед, 4076.
– Благодарю.
– Пообедаем в «Лиловом цыпленке», хорошо?
– Чудесно.
– Туда всегда можно попасть, если вас там знают.
– А вас знают?
– И очень близко.
– Ну и прекрасно. До свидания.
Несколько минут Хамилтон простоял в глубокой задумчивости, а отвернувшись от аппарата, с удивлением наткнулся взглядом на офицера Гарроуэя.
– А я и забыл про вас совсем. Так, дайте вспомнить, вы сказали, что пришли?…
– Прочитать вам стихи.
– Ах да, конечно.
Полисмен застенчиво кашлянул.
– Это, мистер Бимиш, маленькое произведение – так, учебный набросок, можно сказать, об улицах Нью-Йорка. Как они видятся патрульному полисмену. Мне бы хотелось прочитать их, с вашего позволения…
Офицер Гарроуэй перекатил вверх-вниз адамово яблоко и, прикрыв глаза, стал декламировать тем особым голосом, какой приберегал для свидетельских показаний мировому судье.
– Улицы!
– Это заголовок, да?
– Да, сэр. А также – первая строка.
– Это что же, – вздрогнул Хамилтон, – верлибр?
– Сэр?
– Нерифмованные стихи?
– Да, сэр. Как я понял, вы говорили, что рифмы – прием затасканный.
– Неужели я действительно так говорил?
– Действительно, сэр. И знаете, без рифм гораздо удобнее. Сочинять такие стихи очень легко.
Хамилтон недоуменно взглянул на него. Наверное, он и вправду говорил то, что процитировал сейчас его собеседник, и все же: неужели он намеренно пожелал лишить собрата-человека чистой радости срифмовать «любовь» и «вновь»? В нынешнем его настроении поверить этому немыслимо!
– Странно! – пробормотал он. – Весьма странно! Однако продолжайте.
Офицер Гарроуэй опять проглотил что-то крупное и острое и опять прикрыл глаза:
Хамилтон Бимиш вздернул брови.
– Почему? – поинтересовался Хамилтон.
– Это, сэр, входит в мои обязанности. Каждый патрульный прикреплен к определенному району города.
– Нет, я имел в виду – почему вы страдаете?
– Потому что, сэр, сердце истекает кровью.