Пелем Вудхауз – Билл Завоеватель. Неприметный холостяк. Большие деньги (страница 114)

– С лихвой, – подтвердила леди Вера.

Лорд Ходдесдон суетливо пощипал усы. Он почувствовал себя как пророк Илия в пустыне, когда бы кормившие его мясом и хлебом вороны вдруг набросились на него, чтобы разорвать в клочья.

– А если она захочет коктейль?

– Она не пьет коктейли.

– Зато я пью, – храбро сказал лорд Ходдесдон.

– И ты не пьешь, – заявила леди Вера, и ее сходство с бывшей гувернанткой сделалось поразительным.

Лорд Бискертон не был регулярным читателем «Морнинг Пост». Известие о том, что объявление о его помолвке было предано печати, он получил, когда Берри Конвей позвонил ему из конторы мистера Фрисби, чтобы поздравить. Он принял пожелания друга с подобающей благодарностью и чередом продолжил завтрак.

Он уже принялся за мармелад, когда явился его отец.

Лорд Ходдесдон нечасто навещал сына и наследника, но когда он покидал апартаменты леди Веры, ему неким неисповедимым путем навеяло мысль о том, что у Бискертона, вероятно, имеется под рукой определенная наличность, которой он захочет поделиться с человеком, подарившим ему жизнь.

– Э… Годфри, мальчик мой!

– Привет, хозяин.

Лорд Ходдесдон откашлялся.

– Э… Годфри, интересно знать, – путаясь в словах, сказал лорд Ходдесдон, – так случилось, что я в данный момент слегка на мели, и подумал, не мог бы ты…

– Отец, – удивленно откликнулся Бисквит, – не смеши меня. Ты что, пришел пощупать мой карман?

– Я думал…

– Как тебе могло взбрести в голову, что у меня есть чем поживиться?

– Я вообразил, что, может, мистер Фрисби сделал тебе небольшой презент.

– С какой стати?

– По случаю, э… счастливого события. Как-никак, он дядя твоей невесты. Если уж это неподходящий случай…

– Неподходящий, – уверил его Бисквит. – Совсем неподходящий. Этот траченный молью старый тюфяк, на которого ты возлагаешь надежды, – единственный человек в этом огромном городе, который никогда не делает никаких презентов по случаю каких бы то ни было счастливых событий. Их семейный девиз – «Nil desperandum» – «Никогда не сдаваться».

– Очень плохо, – вздохнул лорд Ходдесдон. – А я-то надеялся, что ты меня выручишь. Мне остро необходима материальная поддержка. Твоя тетушка попросила меня угостить сегодня ленчем твою невесту в «Беркли», но у нее странные представления о том, во что это может обойтись. Она раскошелилась на двадцать пять шиллингов!

– Щедро, – серьезно сказал Бисквит. – Мне бы кто-нибудь отвалил двадцать пять монет. У меня один-единственный фунт на все про все до конца месяца.

– Неужто так плохи дела?

– Фунт, два раза по пенсу и двухпенсовик, если уж быть точным.

– Тем не менее, – заметил лорд Ходдесдон, – ты должен помнить, что у тебя блестящие перспективы. Ваше поколение мудрее нашего, мальчик мой. – Он пригладил усы и издал еще один горестный стон. – В молодости, – продолжил он, – моим величайшим недостатком была импульсивность. Мне следовало бы жениться на деньгах, как совершенно разумно поступаешь ты. До чего же ясно я теперь это понимаю! И ведь у меня была возможность – но я упустил ее. Богатые наследницы роем вились вокруг меня. Но я был романтик, идеалист. В ту пору твоя бедная матушка служила на выходах в «Гайети», и, посмотрев пьесу, в которой она играла, шестнадцать раз, я удосужился ее заметить. Она стояла в дальнем углу сцены, возле кулисы. Наши глаза встретились – нет, я ни секунды об этом не сожалел, конечно, – сказал лорд Ходдесдон. – Как же, имея такого сына! Но с другой стороны – да, ты показал себя более мудрым мужчиной, чем твой старый отец, мальчик мой.

Во время отцовского монолога Бисквит предпринял несколько попыток прервать этот поток красноречия. И наконец получил возможность заговорить.

– Тебе не следовало бы мешать в одну кучу Энн и твоих богатых невест, – с праведным гневом произнес он. – Ты говоришь так, словно мне, кроме денег, ничего не надо. Позволь мне заявить, что дело идет о любви. Настоящей любви. Я без ума от Энн. Не кривя душой скажу, что, когда я думаю о том, что девушка может быть одновременно такой обворожительной и вместе с тем богатой, ко мне возвращается вера в Провидение, вознаграждающее за добродетель. Она – прелестнейшее существо на свете, и будь у меня чуть больше чем фунт, два раза по пенсу и двухпенсовик, я бы сам повел ее сегодня на ленч.

– Девушка очаровательна, – согласился лорд Ходдесдон.

– Но как тебе удалось ее уломать? – спросил он, когда к нему вернулось естественное отцовское недоумение.

– Эджелинг помог.

– Эджелинг?

– Эджелинг. Можно что угодно предъявить против нашего родового гнезда – содержать его стоит целого состояния, оно слишком велико, чтобы сдать в аренду, это адское бремя и прочее, но что у него не отнять – это очень романтическое место. Я сделал Энн предложение на старой лужайке – мы приехали в двухместном авто Бобби Блейтуэйта, – и поверь мне, нет в мире девушки, которая смогла бы отказать в такой декорации. Голуби гулили, пчелы жужжали, вороны каркали, а заходящее солнце золотило покрытые плющом стены. Ни одна девушка не смогла бы отказать в этом окружении. Поверь, как бы ни насолил нам Эджелинг, он внес свою лепту в семейное благо и заслужил награду.

– Кстати, насчет награды, – подхватил лорд Ходдесдон, – приятно думать, что ты получишь сполна.

Бисквит горько рассмеялся.

– И не мечтай, – грустно сказал он и указал на кипу бумаг, лежавших на столе. – Взгляни сюда.

– Что это?

– Исполнительные листы. Если я сегодня не заплачу, завтра утром должен предстать перед судом графства.

Лорд Ходдесдон издал смертельный крик.

– Не может быть!

– Может. Эти ребята жаждут крови. Шейлок по сравнению с ними – сосунок.

– Боже милостивый! Ты понимаешь, ты осознаешь весь ужас? Если тебя приведут в суд, помолвка будет расторгнута. Для таких, как Фрисби, этот аргумент несокрушим.

Бисквит успокаивающе поднял руку.

– Не бойся, отец. Ситуация под контролем. Я принял меры предосторожности. Посмотри-ка.

Он выдвинул ящик стола, достал что-то оттуда, на секунду скрылся за этажеркой и вынырнул вновь. Лорд Ходдесдон сдавленно вскрикнул.

И имел на то причину. За исключением волос, унаследованных от матери, ничто в облике наследника не отвечало эстетическому чувству шестого графа. Теперь же в черном парике, скрывшем эти волосы, и с окладистой черной бородой он являл собой картину столь отталкивающую, что отцу позволительно было произвести столь странный звук.

– Вчера купил в «Кларксоне», – объявил Бисквит, с удовлетворением разглядывая себя в зеркале. – В кредит, конечно. Еще брови есть. Ну как?

– Годфри, мальчик мой… – Голос лорда Ходдесдона задрожал, как в минуты наивысшего волнения. – Ты выглядишь ужасно. Отвратительно. Мерзко. Как международный шпион или что-то в этом духе. Убери эту гадость немедленно!

– А ты бы меня узнал? – упорствовал сын. – Вот в чем штука. Если б, к примеру, ты был «Ховс и Довс. Сорочки – Галстуки – Белье», двадцать три фунта четыре шиллинга шесть пенсов, узнал бы ты за этим камуфляжем Годфри, лорда Бискертона?

– Конечно, узнал бы.

– Бьюсь об заклад – ни за что. Даже если бы ты был «Дайкс, Дайкс и Пинвид, Костюмы и Подтяжки», восемьдесят восемь фунтов пять шиллингов и одиннадцать пенсов. И я скажу, как я собираюсь опробовать этот маскарадный набор. Ты говоришь, вы с Энн пойдете на ленч в «Беркли»? Я приду туда, сяду к вам как можно ближе. И если Энн воскликнет: «Ба, да это мой Годфри!» – я позову официанта, отдам ему бороду, парик и брови, велю зажарить и съем.

Лорд Ходдесдон тихо простонал и закрыл глаза.

Глава IV

Как было у него в обычае, привычным ударным рывком на последних пятидесяти ярдах Берри Конвей успел застать на станции Вэлли Филдс экспресс, отправлявшийся в 8.45, за полсекунды до отбытия. Хотя жизнь за городом была ему чуждой, Берри в определенной степени владел даром, отличающим загородных аборигенов от другой породы людей, – беспримерной способностью всегда успеть на поезд, причем никогда не ранее, чем за три с четвертью секунды до отхода. И поскольку те, кто рысит к утреннему экспрессу, заняты в этот момент более серьезным делом, нежели наблюдение за погодой, то, лишь заняв свое место и отдышавшись, Берри удосужился оглядеться вокруг себя и заметить, какой особенно приятный выдался сегодня денек.

Он понял, что такой день дается для радости, приключений и любви. Солнце сияло с сапфировых небес. Под его лучами Херн Хилл выглядел очень поэтично. И Бриксон тоже. И река, когда поезд пересекал ее, смеялась. Подъехав к вокзалу Паддингтон, Берри решительно пришел к выводу, что провести такое утро в душной конторе было бы преступлением.

У него и раньше возникали такие ощущения, но в этом плане он никогда не находил понимания у мистера Фрисби. На создание Т. Патерсона Фрисби пошел грубый, тяжелый материал. Вы бы нипочем не поймали его на том, что он плюнул на дела и отправился танцевать на балу просто потому, что пригрело солнышко. Как правило, именно такие лучезарные утра подстегивали старого зануду к особо извращенным формам трудовых бдений. «Ну, поехали!» – возвещал он при виде Берри и подозрительно озирал небосклон, как будто видя там угрозу своим денежкам.

Но когда кротко и терпеливо ждешь чудес, они случаются. Едва Берри покончил с сортировкой скучнейшей из коллекций писем, когда-либо оскорблявших чувства молодого человека в ясный летний день, как дверь отворилась и на пороге возникло нечто столь лучезарное, что Берри пришлось дважды моргнуть, чтобы поймать видение в фокус.