Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 52)
На сцене появился Миллер и просиял, увидев Гобла. Танцмейстеру не терпелось поделиться новостями.
— Девушки забастовали! — возвестил он. — Не хотят выходить!
Осознав все бессилие слов, мистер Гобл в отчаянии махнул рукой и бросился рысцой в свою любимую пробежку вдоль сцены. Мейсон вынул из кармана часы.
— Шесть секунд с хвостиком, — одобрительно заметил он, когда продюсер вернулся. — Результат совсем неплохой. Интересно, во сколько ты уложился бы в спортивном костюме?
Тем не менее, за этот краткий промежуток времени Гобл успел принять решение.
— Передай хористкам, — повернулся он к ассистенту, — что та дура д’Арси может играть. Пора поднимать занавес!
— Слушаюсь, мистер Гобл! — просиял тот и галопом умчался.
— Возвращайтесь на свое место, — повернулся Гобл к музыкальному директору, — и сыграйте увертюру заново!
— Опять!
— А вдруг публика первые два раза не расслышала? — ввернул Мейсон.
Проводив взглядом уходящего музыканта, Гобл повернулся к Уолли.
— А все эта проклятущая Маринер, все затеяла она! Сама мне призналась! Ну, с ней я разберусь — завтра же уволю!
— Минуточку! — остановил его Уолли. — Минуточку… Идея снова блестящая, но она не пройдет!
— А ты тут при чем?
— При том, что в этом случае я возьму свой прекрасный сценарий и раздеру на тысячу клочков… или хотя бы на девятьсот. Короче, разорву. Либо мисс Маринер выступает в нью-йоркской премьере, либо я ухожу!
Зеленые глазки продюсера сверкнули.
— А, втюрился в нее? — ухмыльнулся он. — Тогда ясно!
— Послушай, дорогой! — Уолли взял Гобла за плечо. — Кажется, ты готов перейти на личности в нашей маленькой приятной беседе. Сдержи свой пыл! Не лучше ли твоему позвоночнику остаться на месте и не проткнуть шляпу? Не уклоняйся от главной темы: будет мисс Маринер выступать в Нью-Йорке или нет?
Повисла напряженная тишина. Продюсер подверг ситуацию краткой оценке. Ему хотелось многое проделать с Мейсоном, для начала указав на дверь, но осмотрительность взяла верх. Вклад Уолли в постановку был необходим, а бизнес есть бизнес. В театральном мире интересы дела всегда выше личных чувств.
— Ладно, будет, — нехотя буркнул Гобл.
— Ну вот, слово дано, — кивнул Уолли, — а я прослежу, чтобы ты его сдержал. — Он оглянулся через плечо на сцену, которая уже пестрела яркими платьями. Мятежницы вернулись к своим обязанностям. — Ну, мне пора бежать… Жаль, что мы договорились не переходить на личности, а то бы я добавил, что на шоу скунсов ты бы выиграл первый приз даже в Мэдисон-сквер-гарден. Однако уговор есть уговор, и губы мои запечатаны, не могу даже намекнуть. Итак, до скорого свидания, я полагаю?
Продюсера, с успехом изображавшего живую статую, вывел из ступора Миллер, тронув за плечо. Злосчастный недуг не дал танцмейстеру проникнуть в суть беседы.
— Что он сказал? Я не расслышал, что он сказал!
Гобл предпочел оставить его в неведении.
Глава 17. Расходы и размолвки
Спустя два часа после совещания, которое последовало за генеральной репетицией, Отис Пилкингтон отбыл из Атлантик-Сити с твердым намерением не иметь больше ничего общего с «Американской розой». Он был оскорблен в лучших чувствах. Поставленный Гоблом перед выбором — отдать пьесу на переделку или отменить спектакль, — он в какой-то момент даже склонялся к героической линии поведения.
Лишь одно помешало ему бросить вызов менеджеру, запретить трогать свой сценарий и отнять пьесу. Дело было в том, что расходы на постановку составили на день генеральной репетиции ужасающую сумму в тридцать две тысячи восемьсот пятьдесят девять долларов и шестьдесят восемь центов, каковую Пилкингтон должен был уплатить из собственного кармана.
Выставленный счет в виде аккуратно напечатанной колонки цифр, которая растянулась на два больших листа бумаги, ошеломил Отиса. Он и представить себе не мог, что музыкальные комедии могут обходиться так дорого. Одни лишь костюмы встали в десять тысяч шестьсот шестьдесят три доллара и пятьдесят центов, и эти несчастные центы почему-то раздражали чуть ли не сильнее всего остального в списке.
Черное подозрение, что Гобл, взявший на себя всю административную сторону постановки, заключил тайную прибыльную сделку с костюмером, усугубляло меланхолию. Нет, в самом деле — на эти десять тысяч с гаком можно одеть все женское население штата Нью-Йорк, да еще и на Коннектикут останется!
Так размышлял Пилкингтон, просматривая в поезде неприятные цифры. Едва он перестал возмущаться чудовищной стоимостью костюмов, как в следующей строке глаза резанули четыреста девяносто восемь долларов с пометкой «Одежда».
Одежда! А костюмы что же, не одежда?! Почему он должен платить дважды за одно и то же?
Негодование еще не улеглось, когда взгляд вдруг упал на строку еще ниже: «Одежда — 187 долларов 45 центов».
Не выдержав, Пилкингтон испустил сдавленный крик, полный такой боли, что пожилая дама на соседнем месте, попивавшая молоко, выронила его и оказалась в долгу перед железнодорожной компанией на тридцать пять центов за разбитый стакан. До самого конца поездки дама опасливо косилась на соседа, с трепетом ожидая новых сюрпризов.
Происшествие заставило его притихнуть, но не успокоило. Покраснев от смущения, он вернулся к изучению списка расходов, почти каждый пункт которого становился новым источником ярости и недоумения.
«Обувь — 213,50» — ну ладно, это еще понятно, но что значит, черт возьми, «Академ. репет. — 105,50»? А «Выкр. — 15»? Что за «Каркасы» такие, во имя всего святого?! На этот неведомый предмет роскоши он щедро отпустил, судя по списку, целых девяносто четыре доллара пятьдесят центов!
«Реквизит» и «Бутафория» встречались в колонке не менее семнадцати раз. А «Опоры»? Какое бы ни было ему уготовано будущее, опоры в преклонные годы он не лишится до конца дней.
Он уныло глянул на пейзаж, мелькавший за окнами поезда. Ага, вот и в списке — «Пейзажные декорации»… Ну конечно, оплата дважды: «Сэмюэл Фридман — 3711 долларов» и «Юнитт и Викс» — 2120 долларов»! Пилкингтон испытывал мучения проигравшегося в пух завсегдатая казино.
Тридцать две тысячи восемьсот пятьдесят девять долларов и шестьдесят восемь центов! Это при том, что он позавчера еще и выдал десять тысяч чеком дядюшке Крису на раскручивание карьеры Джилл в кино. Просто кошмар! Перед непостижимыми цифрами пасовал разум.
Впрочем, разум скоро воспрянул, найдя себе другое занятие. Вспомнив заверения Тревиса, что ни одна музыкальная постановка, кроме разве что замысловатых кордебалетов в сотню хористок, никак не встанет дороже пятнадцати тысяч, Отис Пилкингтон задумался о Тревисе и думал до тех пор, пока поезд не прибыл на вокзал Пенсильвания.
Добрую неделю после возвращения удрученный финансист сидел затворником у себя дома в окружении японских гравюр, дымя сигаретами и стараясь выбросить из головы все эти «Выкр.» и «Академ. репет.». Однако свойственное всем начинающим драматургам почти материнское желание еще хоть разок взглянуть на детище своего гения все росло и росло, пока не сделалось непреодолимым.
Велев японскому камердинеру упаковать самое необходимое в саквояж, он доехал на такси до Центрального вокзала и отправился дневным поездом в Рочестер, который, как подсказывала память, был очередным пунктом гастрольного маршрута «Американской розы». По дороге Пилкингтон заглянул в свой клуб, чтобы обналичить чек, и первым делом наткнулся на Фредди Рука.
— Боже милостивый! — воскликнул Отис — А ты-то как здесь очутился?
Отвлекшись от чтения, тот поднял тоскливый взгляд. Внезапный крах профессиональной карьеры — можно сказать, дела всей жизни — оставил начинающую звезду театра в подвешенном состоянии. Мир стал казаться тусклым и серым, а все его соблазны — настолько пустыми, что Фредди предпочел коротать время с журналом «Нэшнл Географик».
— Привет! — откликнулся страдалец. — А почему бы и не здесь, какая теперь разница?
— Ты же должен быть на сцене!
— Меня уволили — переписали мою роль для шотландца. Ну, то есть, не могу же я играть дурацкого шотландца!
Пилкингтон застонал в душе. Лордом Финчли он гордился больше всех персонажей своей музыкальной фантазии. А теперь его любимца задушили, похоронили, вымарали, и для чего? Чтобы освободить место для какого-то шотландца!
— Теперь его зовут Макхвастл из рода Макхвастлов, — хмуро продолжал Фредди. Убийственная новость едва не заставила Пилкингтона отказаться от поездки. Макхвастл, во имя всего святого! — Он выходит в первом акте одетым в килт!
— В килт! На вечеринке у миссис Стайвесант ван Дайк на Лонг-Айленде?!
— Миссис Стайвесант ван Дайк больше нет, ее переделали в супругу короля маринадов.
— Короля маринадов?!
— Да. Сказали, роль будет комическая.
Не ухватись Пилкингтон за спинку стула, чтобы удержаться на ногах, он заломил бы руки.
— Да она же и есть комическая! — завопил он. — Тончайшая, изощреннейшая сатира на светское общество! В Ньюпорте все были в восторге. Нет, это уж чересчур! Я заявлю решительный протест, добьюсь, чтобы эти роли оставили в прежнем виде… Пора ехать, не то опоздаю на поезд. — Он задержался в дверях. — Как приняли пьесу в Балтиморе?
— Да паршиво приняли, — буркнул Фредди и вернулся к чтению «Нэшнл Географик».
Потрясенный, Отис Пилкингтон бросился к такси. Великолепную пьесу загубили, уничтожили и притом не добились успеха даже по своим низменным торгашеским меркам! Провал в Балтиморе! А значит, новые расходы и колонки цифр с «каркасами» и «реквизитом».