Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 51)
— Почему?
Призвав себя мысленно к спокойствию и терпению, ассистент забрал листок и нацарапал еще одну фразу. Танцмейстер внимательно изучил ее.
— Из-за увольнения Мэй д’Арси? — удивился он. — Да ведь она шагу сделать не умеет на сцене!
В ответ ассистент воздел брови и повел рукой, сообщая, что какой бы абсурдной ни была ситуация с точки зрения здравого смысла, она именно такова и с ней надо мириться. «Что поделаешь», — добавили опущенные углы его губ и вздернутые плечи.
Танцмейстер погрузился в раздумья.
— Пойду поговорю с ними! — решил он наконец.
Миллер упорхнул, а ассистент режиссера тяжело привалился к асбестовой завесе. Горло саднило, он вконец вымотался, но тем не менее испытывал блаженство. До сих пор жизнь протекала в постоянном страхе, что однажды Гобл его уволит, зато теперь появилась серьезная надежда на карьеру в немом кино.
Едва исчез Миллер с миротворческой миссией, как раздался шорох и треск, будто кто-то запутался в живой изгороди, и на сцену сквозь декорации протиснулся Зальцбург, размахивая дирижерской палочкой, будто управлял невидимым оркестром.
Дважды сыграв с оркестром увертюру, он десять минут ждал в тишине, когда поднимут занавес, и в конце концов его чувствительная натура не выдержала напряжения. Вскочив с дирижерского кресла, музыкальный директор ринулся на сцену через проход для музыкантов, чтобы выяснить причину задержки.
— В чем дело? В чем дело? — тараторил он. — Я жду, и жду, и жду! Мы не можем играть увертюру еще раз. Что случилось, что?
Измученный душой, Гобл удалился за кулисы и стал расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину и жуя сигару. Ассистенту режиссера пришлось вновь приступить к объяснениям:
— Девушки забастовали!
Музыкальный директор поморгал сквозь очки.
— Девушки? — озадаченно переспросил он.
— Проклятье! — не выдержал ассистент, чье терпение наконец истощилось. — Вам неизвестно, что такое девушка?
— Что-что они сделали?
— Забастовали! Бросили нас. Не хотят идти на сцену.
Зальцбург пошатнулся, словно от удара.
— Но так же нельзя! Кто будет исполнять вступительный хор?
Ему можно было излить душу, не опасаясь последствий, и ассистент позволил себе ядовитый сарказм:
— А что такого? — хмыкнул он. — Обрядим плотников в юбки, загримируем, публика ничего и не заметит.
— Может, я поговорю с мистером Гоблом? — неуверенно предложил Зальцбург.
— Почему бы и нет — если вам жизнь не дорога.
Музыкальный директор призадумался.
— Лучше поднимусь к детям, — решил он. — Меня они знают, я уговорю их образумиться!
Он ринулся по следам танцмейстера с такой скоростью, что фалды фрака не поспевали следом. Ассистент с усталым вздохом повернулся и оказался лицом к лицу с Уолли Мейсоном, вошедшим из зрительного зала через железную дверь.
— Привет! — улыбнулся он. — Как дела, справляетесь? Все здоровы? Я тоже. Кстати, если я не ошибся, сегодня в театре намечалось какое-то представление… — Он окинул взглядом пустую сцену. За кулисами слева, со стороны суфлера, смутно маячил мужской ансамбль во фланелевых костюмах для партии в теннис у миссис Стайвесант ван Дайк. Исполнители главных ролей недоуменно переглядывались у бокового выхода. Правая сторона, по общему молчаливому согласию, была предоставлена мистеру Гоблу, который мелькал за декорациями, стремительно меряя шагами сцену. — По слухам, нас ждет великое возрождение комической оперы. Где же эти комики, почему ничего не возрождают?
— Да хористки валяют дурака, — пожал плечами ассистент.
— То-то я смотрю. Десятый час уже, пора бы им поторопиться.
— Нет, они вообще отказываются выходить на сцену!
— Что, серьезно? А причина? Творческое неприятие паршивой пьески?
— Одну из них уволили, вот и обозлились Говорят, не выйдут, пока ее не возьмут обратно. Забастовка, одним словом. Все эта Маринер, она зачинщица.
— О, вот как! — Глаза Уолли заблестели. — Похоже на нее, — одобрительно кивнул он. — Вот неуемная!
— Одно слово, чертовка! Мне эта девица никогда не нравилась…
— Вот здесь, — перебил Мейсон, — мы как раз и расходимся. Мне она всегда нравилась, а знаком я с ней всю жизнь. Поэтому, дружище, нелестные замечания по поводу мисс Маринер советую оставить при себе! — С последними словами он резко ткнул собеседника в грудь.
Уолли вежливо улыбался, однако, встретив его взгляд, ассистент режиссера предпочел совет принять. Для семьи сломанная шея кормильца ничем не лучше апоплексии.
— Ты что, на их стороне? — удивился он.
— Я-то? Ну конечно! Я всегда на стороне униженных и оскорбленных. Если тебе известен трюк грязнее, чем уволить хористку перед самой премьерой, чтобы зажать выходное пособие, назови его! А пока не назовешь, я буду считать, что дальше просто некуда! Само собой, я на стороне девушек! Если попросят, даже речь для них сочиню, а то и сам возглавлю марш: «За Линкольна вперед, сотни тысяч нас!» Если хочешь мое беспристрастное мнение, старина Гобл давно напрашивался, ну и огреб по первое число, чему я рад, рад, рад — позволю себе процитировать веселую Полианну. Вот и пускай он теперь корчится!
— Не так громко, вдруг услышит!
— Вот еще!
Музыкальный директор плелся через сцену подобно авангарду разбитого войска.
— Ну что? — живо спросил ассистент.
— Ах, дет-ти… они и слушать меня не захотели, — вздохнул Зальцбург. — Чем больше я говорил, тем меньше хотели. — Он поморщился от болезненного воспоминания. — Мисс Тревор стащила мою дирижерскую палочку, они выстроились в ряд и запели «Звездное знамя»!
— Неужто со словами? — поразился Мейсон. — Не говорите мне, что они знают американский гимн!
— Мистер Миллер еще там, спорит с ними… но что толку. Что же нам делать? — беспомощно простонал Зальцбург. — Мы должны были начать еще полчаса назад! Как же быть? Как?
— Надо образумить Гобла! Уладить дело, и поскорее. Когда я был в зале, публика уже била копытом, вот-вот повалят к выходу. Гобл крепкий орешек, так что пошли вместе!
Продюсер, перехваченный в тот миг, когда готов был пуститься в новую пробежку, окинул делегацию мрачным взором и задал тот же вопрос, каким ассистент встретил Зальцбурга:
— Ну что?
Уолли сразу взял быка за рога:
— Тебе придется уступить девушкам — или выйти к публике с речью на предмет того, что деньги за билеты можно получить обратно в кассе. Эти Жанны д’Арк крепко взяли тебя за жабры.
— Я решения не поменяю! — рыкнул Гобл.
— Тогда поменяешь билеты на деньги, если так больше нравится. Давай, скажи им, что каждому возместят по четыре с половиной доллара.
Гобл пожевал сигару.
— Я уже пятнадцать лет в шоу-бизнесе…
— Знаю-знаю — и ничего подобного с тобой прежде не бывало. Все когда-нибудь случается впервые.
Глаза продюсера сверкнули, сигара свирепо нацелилась на Уолли. Что-то подсказывало Гоблу, что симпатии сценариста не на его стороне.
— Они не смеют такое вытворять со мной! — прорычал он.
— Однако же вытворяют… и с кем, как не с тобой?
— Так и подмывает уволить всех разом!
— Блестящая мысль! Ни единого изъяна не вижу, разве что премьера задержится еще на месяц с лишним, а ты потеряешь все контракты и арендную плату за театр. Да еще придется шить костюмы заново и искать новых актеров на место сбежавших, в том числе на главные роли. Такие вот мелочи, а в остальном идея гениальная.
— Много болтаешь, — проворчал Гобл, глянув на него с неприязнью.
— Ну давай, скажи сам! Выдай что-нибудь разумное.
— Ситуация очень серьезная… — встрял ассистент режиссера.
— Да заткнись ты! — рявкнул Гобл, и тот втянул голову в воротничок.
— Я не могу еще раз играть увертюру! — воскликнул Зальцбург. — Так нельзя!