Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 117)

— Во втором классе? Так ты с ним не разговаривала?

— Это было невозможно. Не мог же он кричать мне что-то через поручни! Просто, пока я гуляла по палубе, он всегда стоял на том же месте.

— И пялился на тебя?

— Не обязательно на меня. Вероятно, он просто смотрел вперед по курсу парохода и грезил о какой-нибудь девушке в Нью-Йорке. Не думаю, что ты можешь извлечь из этого что-то романтичное.

— И никакого желания не имею, моя дорогая. Принцы вторым классом не путешествуют.

— Но он мог быть принцем, путешествующим инкогнито.

— Куда вероятнее, что коммивояжером, — проворчал мистер Макичерн.

— Коммивояжеры часто бывают очень симпатичными.

— Принцы гораздо симпатичнее.

— Ну, я иду спать и увижу во сне самого-самого симпатичного. Вперед, собаки. Перестань кусать мою тапочку, Томми! Почему ты не берешь пример с Растуса? Правда, ты же не храпишь, верно? А ты не ляжешь, папочка? По-моему, ты повадился засиживаться допоздна и обзавелся всякими другими дурными привычками, пока меня не было. И конечно, чересчур много куришь. Когда докуришь эту сигару, до завтра не смей и думать о следующей. Обещаешь?

— Ни единой.

— Ни единой. Я не допущу, чтобы мой отец уподобился персонажам из журнальной рекламы. Ты ведь не хочешь испытывать внезапные стреляющие боли?

— Нет, милочка.

— И принимать всякие жуткие лекарства?

— Нет.

— Ну, так обещай.

— Ладно, милочка, обещаю.

Когда дверь закрылась, он бросил в пепельницу дотлевающий окурок и еще несколько минут просидел в задумчивости.

Затем извлек из ящичка новую сигару, раскурил ее и возобновил штудирование записной книжицы.

Глава 5. Тать в нощи

Как долго свет метался по комнате, будто увеличенный светлячок, Джимми не мог бы сказать. Ему мнилось, что миновали часы, поскольку свет этот вплелся в его хаотичный сон наяву, и в ту секунду, когда туманы сна в мозгу рассеялись, ему почудилось, что он все еще грезит. Затем он окончательно пробудился и понял, что свет, который теперь медленно полз по книжному шкафу, был реальным.

Ясно было и то, что человек, скрывавшийся за ним, находился в комнате недолго, не то он неминуемо заметил бы кресло и того, кто в нем сидел. Когда Джимми бесшумно выпрямился и ухватился за подлокотники, готовый к прыжку, пятно света соскользнуло со шкафа на стол. Еще бы на фут левее, и оно упало бы на Джимми.

Свет заскользил дальше. По направлению луча Джимми определил, что взломщик движется вдоль стола с его стороны. Хотя, не считая этого дня, он не заглядывал сюда больше двух месяцев, топография комнаты рисовалась его умственному взору с большой четкостью. Он знал с точностью почти до фута, где именно стоит его гость. А потому, когда, стремительно взвившись из кресла, он по-футбольному нырнул в темноту, это отнюдь не был нырок в никуда. Он был нацелен и не сдерживался сомнениями о возможных помехах на пути к коленям громилы.

Его плечо ударилось о человеческую ногу, руки тут же сомкнулись на ней и дернули. Раздался вопль ужаса и глухой стук. Фонарь пролетел по комнате и потерпел крушение на ребре радиатора. Его собственник рухнул на Джимми бесформенной грудой.

Джимми, принявший на себя это тело, тотчас ловко извернулся и оказался сверху. Все преимущества были на его стороне. Громила оказался щуплым человечком, застигнутым врасплох, а если в нем и жил боевой дух, то удар о Джимми полностью таковой вышиб. Он лежал неподвижно, не пытаясь вырываться.

Джимми полупривстал, подтащил своего пленника дюйм за дюймом к двери и шарил ладонью вверх по стене, пока не нащупал выключатель. Желтое сияние, затопившее комнату, озарило юного коротышку, явное порождение Бауэри. Первой в нем привлекала взгляд швабра ярко-рыжей шевелюры. Поэт назвал бы ее тициановской. Друзья и знакомые ее владельца, предположительно, использовали эпитет «морковная». Из-под этого багряного богатства вверх на Джимми смотрело лицо скорее приятное, чем нет. Красивым оно, бесспорно, не было, однако намекало на скрытое веселое добродушие. Нос в какой-то момент своей карьеры оказался сломан, а одна из ушных раковин расплющенностью напоминала боксерскую. Впрочем, все подобные мелкие несчастья могут постигнуть любого юного джентльмена, исполненного задора. Судя по костюму, в вопросах одежды гость явно руководствовался собственным вкусом, а не велениями моды. Пиджак у него был черный с рыжиной, брюки серыми, но в пятнах всех цветов радуги. Под пиджаком виднелся линялый красно-белый свитер. На полу возле стола лежала шляпа из мягкого фетра.

Покрой пиджака не прельщал элегантностью, да и сидел он на своем владельце не слишком щеголевато из-за выпуклости одного из карманов. Правильно диагностировав эту выпуклость, Джимми ввел руку в карман и извлек грязноватый револьвер.

Подобно многим и многим людям, Джимми не раз задавался вопросом, что он почувствует при встрече с громилой, и всегда приходил к одному и тому же выводу: главным его чувством будет любопытство. И предположение это полностью подтвердилось. Теперь, когда он изъял револьвер своего посетителя, ему хотелось только одного: завязать с ним душевный разговор. Жизнь громил была для него окутана мраком неизвестности. Ему не терпелось узнать точку зрения нового знакомого на все и вся. К тому же, подумал он с легкой усмешкой, вспомнив свое пари, от его гостя можно будет получить кое-какие полезные советы.

Человек на полу приподнялся, сел и печально потер затылок.

— И-ех! — пробормотал он. — Кто-то вдарил мне ломом по башке.

— Это всего лишь такой малютка, как я, — сказал Джимми. — Сожалею, если причинил вам боль. Следовало подложить матрас.

Рука неизвестного украдкой подобралась к карману. Тут его взгляд упал на револьвер, который Джимми положил на стол. Он стремительно схватил свое оружие.

— Ну, босс! — процедил он сквозь зубы.

Джимми протянул к нему руку и разжал кулак. На ладони лежали шесть патронов.

— К чему утруждаться? — сказал он. — Садитесь-ка и поговорим за жизнь.

— С фараонами, что ли, босс? — сказал незнакомец, покоряясь судьбе.

— Прочь меланхолию! — сказал Джимми. — Полицию я звать не собираюсь. Вы свободны уйти, когда пожелаете.

Незнакомец уставился на него.

— Да нет, я серьезно, — сказал Джимми. — В чем, собственно, дело? Претензий я никаких не имею. Однако если вас не призывают важные дела, я предпочту, чтобы вы прежде остались немножко поболтать.

Лицо незнакомца расползлось в широкой ухмылке. А когда он ухмылялся, в нем появлялось что-то на редкость симпатичное.

— И-ех! Раз дело без фараонов обойдется, так трепаться я готов хоть до завтрашних петухов.

— Разговоры, однако, сушат, — сказал Джимми. — Вы трезвенник?

— Чего-чего? Чтоб я? Да ну вас, босс!

— В таком случае вон в том графине вы найдете вполне пристойное виски. Угощайтесь. Думаю, оно вам понравится.

Музыкальное побулькивание, завершившееся удовлетворенным вздохом, показало, что это утверждение было проверено опытным путем и полностью подтвердилось.

— Сигару? — спросил Джимми.

— В самый раз, — изъявил согласие его гость.

— Берите пригоршню.

— Я их живьем ем, — сказал домушник, радостно забирая добычу.

Джимми закинул ногу на ногу.

— Кстати, — сказал он, — к чему хранить секреты друг от друга. Как вас зовут? Моя фамилия Питт — Джеймс Уиллоби Питт.

— Муллинс. А кликуха — Штырь.

— И вы такими вот способами вполне себя обеспечиваете?

— Не жалуюсь.

— И как вы сюда забрались?

Штырь Муллинс ухмыльнулся:

— И-ех! Дык окно же было открыто.

— А если бы нет?

— Я бы его кокнул.

Джимми устремил на него пронзительный взгляд.

— А кислородно-ацетиленовой горелкой вы пользоваться умеете? — спросил он категорически.

Штырь как раз поднес стакан к губам. Тут он его поставил и вытаращил глаза.

— Чем-чем? — осведомился он.

— Кислородно-ацетиленовой горелкой.

— Я что-то не врубаюсь, — сказал Штырь ошалело.