Павел Журавлев – Двести встреч со Сталиным (страница 45)
В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:
1. Ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение. Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»
Слушая эти слова, я испытывал какое-то необычное напряжение. Не потому, что на Военный совет ложилась основная тяжесть осуществления всех мер, вытекающих из этого решения. Нет, ответственности мы не боялись и сами шли к ней, внося предложение на заседании ГКО. Взволновала меня сама обстановка, в которой все это происходило, и сам факт, что такое решение принято ГКО. Из этого состояния меня вывел вопрос Сталина, заданный членам ГКО:
— Есть ли возражения и замечания? Согласны ли с таким текстом? Текст одобрили единодушно, и Сталин подписал его.
— Не позднее пяти часов утра поместить во всех газетах, объявить по радиотрансляционной сети, расклеить по городу и в пригородах, — отдал И. В. Сталин распоряжение вызванному секретарю.
Вышли мы с заседания ГКО глубоко взволнованные участием в решении столь важных вопросов, самой атмосферой заседания.
19 октября ГКО постановил ввести с 20 октября в Москве и прилегающих к ней районах осадное положение. Жители Москвы сутками не выходили с заводов, не покидали строительства оборонительных рубежей. <…>
К концу октября советские воины остановили врага на рубеже Волжского водохранилища, восточнее Волоколамска и далее по линии рек Нара и Ока, а на юго-западных подступах к Москве — в районе Тулы, где 50-ю армию стойко поддерживали отряды тульских рабочих.
<…> Еще и еще раз хочу отметить, что советские воины выстояли, сдержали натиск превосходившего нас численностью и вооружением врага и что большую роль в этом сыграла твердость руководства со стороны Центрального Комитета партии и ГКО во главе с И. В. Сталиным. Они осуществляли неустанную деятельность по мобилизации и использованию сил страны.
Хочется сказать и о том, что в эти исключительно тяжелые дни правительство нашло возможным отметить работу нашей группы работников Генерального штаба, обслуживающих Ставку в оперативном отношении. В конце октября во время одного из телефонных разговоров И. В. Сталин спросил, не смог ли бы я написать постановление о присвоении очередного воинского звания одному из генералов. Я ответил согласием и спросил, о присвоении какого звания и кому идет речь, совершенно, конечно, не подозревая, что будет названо мое имя. Услышав свою фамилию, я попросил освободить меня от выполнения этого поручения. Сталин, шутя, ответил:
— Ну хорошо, занимайтесь своими делами, а уж в этом мы как-нибудь обойдемся и без вас.
Поблагодарив за такую высокую оценку моей работы, я поинтересовался, можно ли отметить также и заслуги моих прямых помощников, не менее меня работающих в столь напряженное время. Сталин согласился с этим предложением и обязал меня сообщить А. Н. Поскребышеву, кого и как следует отметить. 28 октября 1941 года постановлением СНК СССР четверым из нашей оперативной группы были присвоены очередные воинские звания: мне — генерал-лейтенанта, А. Г. Карпоносову, В. В. Курасову и Ф. И. Шевченко — генерал-майора.
Это внимание, проявленное к нам, тронуло нас до глубины души. Уже говорилось, что И. В. Сталин бывал и вспыльчив, и несдержан в гневе, тем более поразительной была эта забота в условиях крайне тяжелой обстановки. Это один из примеров противоречивости личности И. В. Сталина. Припоминаются и другие факты. В особо напряженные дни он не раз говорил нам, ответственным работникам Генштаба, что мы обязаны изыскивать для себя и для своих подчиненных как минимум пять-шесть часов для отдыха, иначе, подчеркивал он, плодотворной работы получиться не может. В октябрьские дни битвы за Москву Сталин сам установил для меня отдых от 4 до 10 часов утра, и проверял, выполняется ли это требование. Случаи нарушения вызывали крайне серьезные и в высшей степени неприятные для меня разговоры. Разумеется, это не была мелкая опека, а вызывавшаяся обстановкой необходимость. Напряженнейшая работа, а порой и неумение организовать свое время, стремление взять на себя выполнение многих обязанностей зачастую заставляли ответственных работников забывать о сне. А это тоже не могло не сказаться на их работоспособности, а значит, и на деле.
Иногда, возвратившись около четырех часов утра от Сталина, я, чтобы реализовать принятые в Ставке решения, обязан был дать исполнителям или фронтам необходимые указания. Порою это затягивалось далеко за четыре часа. Приходилось идти на хитрость. Я оставлял у кремлевского телефона за письменным столом адъютанта, старшего лейтенанта А. И. Гриненко. На звонок Сталина он обязан докладывать, что я до десяти часов отдыхаю. Как правило, в ответ слышалось «хорошо».
Не раз во время воздушных тревог я гасил свет в кабинете и вместе с теми, кто в тот час находился рядом, выходил на балкон. Та картина и сейчас перед глазами: нигде ни огонька, только шарят по небу лучи прожекторов. <…>
Кто-то разнес слух о наших «стояниях» на балконе во время воздушных тревог.
Вскоре меня вызвали в Кремль отчитаться, как идет навигация. Заодно И. В. Сталин дал мне хорошую взбучку.
— Это что за мальчишество, — сердито сказал он, — подумаешь, храбрецы нашлись! Вас поставили во главе важного государственного дела, так и занимайтесь тем, что вам поручено. Риск допустим, когда этого требует необходимость!
Воспользовавшись моментом, я попросил отправить меня на фронт. Я воевал на Украине и в Крыму в Гражданскую войну и мог бы заняться организацией партизанских отрядов…
Сталин сердито прервал мои слова:
— Пошлем, куда надо и когда надо.
Свидетелем нашего разговора был Михаил Иванович Калинин. Он подал голос:
— А не послать ли нам Папанина в Ленинград?
— Нет, — ответил Сталин, — он в другом месте пригодится.
Сталин тут же дал указание подготовить для Главсевморпути специальные помещения в бомбоубежищах и оборудовать их средствами правительственной связи и всем необходимым для работы.
В тот же день я получил извещение, что в распоряжение оперативной группы Главсевморпути такие помещения выделены. Но своей подземной канцелярией пользовался редко: пока добежишь, думал я, по сигналу тревоги, прозвучит сигнал отбоя.
Второй нагоняй от Сталина я получил вскоре уже по более серьезному делу.
Государственный Комитет Обороны принял решение командировать в Вашингтон группу опытных советских летчиков для переговоров с правительством США о поставке Советскому Союзу военных самолетов. Делегацию возглавил Михаил Михайлович Громов. Правительство поручило Главсевморпути доставить группу Громова в США, был определен и маршрут: через Шпицберген. Мы обязаны были доставить группу по назначению как можно скорее и обеспечить безопасность перелета. <…>
Я срочно вызвал к себе Черевичного и рассказал о правительственном задании:
— Скажи мне, Иван Иванович, откровенно, если сомневаешься в успехе перелета, тогда не берись. Подберем другой экипаж.
— За кого вы меня считаете, Иван Дмитриевич? — даже обиделся Черевичный. — Задание сложное, но выполним!
— Тогда готовь машину к перелету. Особенно тщательно проработай маршрут. Черевичный почесал затылок:
— Маршрут мне не по душе.
— Но ведь это самый короткий путь.
— Не всегда самый короткий путь есть и самый лучший. Вот бы по нашей арктической трассе махнуть… Мы подошли к карте. Действительно, наша воздушная трасса над морями Советской Арктики облетана, технически оснащена. Машина будет все время находиться в зоне работы наших радиостанций. Этот путь длиннее, зато надежнее и удобней. И я ответил Черевичному:
— Хорошо, согласен с тобой, лети по нашему маршруту. Только учти, если что случится, ни мне, ни тебе головы не сносить. И еще учти: никто не должен знать, каких пассажиров везешь и куда держишь путь. Документ оформим как на обычный служебный полет из Москвы на Чукотку. А там до Аляски рукой подать.
Иван Иванович ушел довольный. Я подумал, глядя ему вслед: не подведет.
Черевичный действительно блестяще довел свою машину до Аляски. Оттуда его пассажиры добрались до Вашингтона уже на самолете США.
Не успел я порадоваться успешному завершению дела, как раздался телефонный звонок.
— На каком основании вы нарушили постановление и изменили маршрут? — услышал я сердитый голос председателя ГКО. Я объяснил, почему мы предпочли полет над Советской Арктикой, и добавил:
— Задание выполнено успешно и в срок, что от нас и требовалось…
— Это хорошо, но нельзя своевольничать. — Голос Сталина уже не был таким сердитым.
Очень скоро мы встретились с Черевичным в Архангельске и я от души поблагодарил летчика.
В конце октября я был на Западном фронте. Здесь шли тяжелые бои с наседающими гитлеровцами… Врагу дорогой ценой давалось малейшее продвижение вперед. И вот однажды на переднем крае обороны меня разыскал гонец из штаба. Он сообщил, что меня вызывает к телефону Москва. У аппарата был Председатель Государственного Комитета Обороны И. В. Сталин, он предложил мне срочно приехать в Москву, сказав, что мне предстоит выполнить важное поручение.