Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 30)

Первой моей мыслью при таком сообщении было пойти и разбить морды обоим пьяницам, но, подумав, решил не делать глупостей. Просто мы с женой решили, что она к портному больше не пойдет. Тем более что и толку большого в этом не было: портной давал ей только такую работу, которая была выгодной для него, а жене в освоении ремесла ничего не давала, правила же кройки и вовсе не показывал.

Итак, мы с женой оказались на положении безработных и без копейки денег. Работы нам, как не мастеровым, нельзя было получить никакой, хотя бы за двугривенный в день или даже за кусок хлеба. Теперь мы стали у родителей жены не только жильцами, но и нахлебниками: им, видя, что у нас есть нечего, приходилось приглашать нас к столу.

Ох, какое унизительное было положение! Сидим, бывало, на лавках в неловком молчании, когда они готовятся обедать или ужинать, и видим, что им тоже неловко, они прячут глаза. Это и понятно, они не могли не жалеть каждого куска хлеба, потому что жили бедно, хлеба своего не хватало. Но не могли и не пригласить. Лицо, бывало, горит от стыда, когда садишься за стол, а сядешь — и есть не можешь, кусок в рот не лезет, несмотря на голод. Сидишь, жуешь корочку, только делая вид, что обедаешь, съешь с четверть фунта и выходишь из-за стола.

Я рад был хоть чем-нибудь быть полезным в хозяйстве тестя, напрашивался на любую работу, то жердей рубить, то еще чего-нибудь поделать. Но я видел, что и мое участие в работе их не радовало: они знали, что все текущие работы они могли выполнить и без меня, а между тем хлеб, съеденный нами, им может позарез понадобиться весной самим.

Однажды мне передали, что свояченица Лидька, девчонка лет пятнадцати, говорила старшей выданной сестре: «Лешой нам надавал постояльцев, с ними весь хлеб съедим до масленицы, а потом и самим будет нечего есть». И я знал, что другие хотя и не говорили, но думали так же.

Что мне предпринять, куда деваться? Портной мой, обещавшийся с последними пароходами, не приехал. Начались заморозки, пароходы ходить перестали, и теперь до хорошего зимнего пути ждать нечего. Да если он и приедет, то обеспечен питанием буду только я, ходя с портным по домам, а для жены с ребенком опять не будет средств, так как работать я буду бесплатно.

В поисках выхода я однажды сказал жене, не попробовать ли нам шить кошули. Может, мол, ты сумеешь скроить — ведь, хоть тебя этому и не учили, но когда ты шила, то присматривалась к отдельным деталям скроенной вещи? Жена решилась попробовать, а теща рискнула и поручила нам сшить ей кошулю, и мы принялись.

У меня до этого почти и игла в руках не бывала, и я с трудом начал под руководством жены сшивать мех. Наперсток не держится, все руки исколол. Но кошулю сделали неплохо, теща осталась довольна, а мы радовались, как дети.

Только мы закончили тещину кошулю, как мужик с Норова, Васька Кузнечонок, принес такой же заказ: «Вот шчо, Юров, я чув[251], ты портняжишь нонче. Вот я принес, сошей-ко мне кошулю, а то званья[252] не в чем в лес стало издить». Я принял заказ с важным видом, стараясь скрыть свою радость.

Но когда мы сшили эту вторую кошулю, и я надел ее на себя (старик-заказчик был примерно моего роста), радость наша померкла: полы кошули разошлись ножницами, носить ее в таком виде было нельзя. Я пробовал натолкнуть жену, чтобы она догадалась, где получилась разница между первой и второй кошулями, но она не могла найти ошибку, говорила, что не знает, где сколько вершков должно быть пущено, что кроила она обе кошули на глаз. Тогда я сам принялся тщательно изучать обе кошули и, наконец, нашел и устранил дефект. И кошуля вышла что надо. Когда заказчик надел ее, то рассыпался в похвалах: «Вот шчо, паре Юров, сколь ты дородно мне сошив, сидит она на мне, как оточена. Мне и костромчи эстоль дородно не шивали».

Эта похвала для нас с женой была слаще всякой музыки. Ведь это значило, что теперь мы можем выйти из унизительного положения, иметь верный заработок! Старик этот хвалил нашу работу не только нам в глаза, но и каждому встречному, в результате у нас от заказчиков не стало отбоя. Теперь уж я стал мастером-закройщиком, хотя правила шитья мне все еще показывала жена.

С кошулями мы теперь уже справлялись легко. Но вот нам, как прославившимся новым портным, Дашка Пашка Пронькина с Норова принесла шить полушубок, а это значит из новых овчин, и здесь уже другой способ сшивания меха, потому что шуба не крытая. С каким трепетом резал я эти первые в моей практике новые овчины, наверное, начинающий хирург так не волнуется при своей первой операции! Ведь если я сделаю плохо, испорчу овчины, то, не говоря уж о том, что мне нечем будет уплатить за них, я лишусь заработка, мне не понесут работу. Но ничего, и на этот раз вывезло, Дашка осталась довольна.

После Рождества нас позвали шить наши, то есть в нашу прежнюю семью. Правда, звали мать и братья — им нужно было сшить кое-что к празднику (Крещенью), но я знал, что не заручившись согласием отца, они этого сделать не посмели бы. У них на дому я шил и закончил работу как раз ко Крещенью.

А так как в нашем месте было принято, чтобы портные, даже и чужие, проводили пировые праздники вместе с гостями хозяина, у которого работали, то я с семьей остался на дни праздника у наших: работать в эти дни все равно ни у кого было бы нельзя, все поголовно пировали. Отец в праздник хмурился — я догадывался, что он боится, чтобы я не вздумал водвориться в дом совсем — но пока молчал.

В третий день Крещенья, около полуночи, мы все уже полегли спать. Но так как некоторые из гостей отсутствовали, пошли попировать к соседям, то в ожидании их лампу не погасили, а только «увернули»[253]. А был тогда такой обычай, что гости, приехавшие за десятки верст, погостив у своих родных, потом шли на деревню и заходили в любой дом, где не погашен свет. И их полагалось принимать и угощать, даже если неизвестно, кто они и откуда.

И вот в силу этого обычая к нам забрел совсем незнакомый мужик, вдрызг пьяный. Обычно такие гости, зайдя и увидев, что хозяева уже легли спать, поворачивали обратно. Этот же оказался наглецом: зашел, сел к столу и стал требовать, чтобы несли ему пива и вина.

Отец спал на печи и спросонок, как это с ним бывало всегда, когда он был пьян, пел какую-то похабщину и скверно ругался. Остальные хотя и не спали, но вставать ввиду наглого поведения «гостя» не хотели и предложили ему убираться. А он чем дальше, тем нахальнее держался и ругался.

Наконец, брат Семен, не выдержав, вскочил с постели и поволок его из избы. Но тот оказался не настолько пьяным, как казался, брату никак не удавалось его вытолкать. Они возились около двери, и тут «гость», схватив брата за глотку, стал его душить не на шутку, так, что Семен и глаза выпучил. Я не мог, конечно, не вмешаться, вскочил тоже с постели, оторвал нахала от брата и швырнул его в дверь, которая под его тяжестью открылась и он растянулся на «мосту». Обозлившийся брат выскочил за ним, дал ему несколько тумаков и выволок по лестнице на улицу: ввиду того, что брат рассвирепел, а его противник был ошеломлен моим внезапным нападением, соотношение сил у них изменилось.

Пока они еще возились на улице, отец, казавшийся до тех пор мертвецки пьяным и спящим, вдруг вполне отчетливо накинулся на меня со словами: «Ты шчо, какое имиешь право роспоряжатче в моем дому, хто тибе розрешив выганивать моего гостя, убирась из дому» и т. д.

Защищать меня, конечно, ни мать, ни братья не смели. Я не хотел поднимать шума с пьяным, тем более устраивать драку, поэтому только решительным тоном ответил, что ночью я никуда не пойду и выгнать меня он не имеет права, а утром поговорим, и тогда уйду. После этих слов замолчал и он. Утром, когда встали все гости и хозяева, а он, с похмелья хмурый и взлохмаченный, сидел на лавке, поджав брюхо и повесив голову, я начал его отчитывать за его ко мне отношение вообще, а за вчерашнее в особенности. Я не пожалел красок, чтобы донять его — теперь ведь я был от него независим. Под конец потребовал деньги за работу и, обозвав его скотиной, ушел со своей семьей в Норово, снял там себе квартиру и продолжал свою работу.

Только в середине января приехал мой портной, и я пошел с ним по деревням работать, чтобы научиться шить ценную одежду. Но поработать с ним мне пришлось только недели четыре: без меня жене заказы не понесли, а запасов у нас не было, и им стало нечем жить. Но все же и за эти четыре недели я успел кой-чему научиться и стал после этого смело делать и праздничную одежду, а, стало быть, и лучше зарабатывать.

Однажды в Устье Городищенском я встретился и разговорился с норовским мужиком Мишкой Кузнечонком. «Зря, — говорит, — ты, Юров, околачиваешься среди нас, мужиков, я бы с твоей головой барином жил».

Между прочим, мне часто приходилось слышать такие отзывы о моей голове. Не скажу, чтобы я и сам был о ней плохого мнения, но в другом смысле: они-то, говорившие так, имели в виду, что моя голова могла бы создать мне богатую, беззаботную жизнь, а я знал, что как раз на это-то она у меня и неспособна. Потом он мне сказал, что его свояку в Березовой Слободке[254] Белозерову Ване нужен караульщик для охраны амбаров. «Иди-ко вот, Юров, к нему, поступай сперва хоть и караульщиком, а потом он увидит, шчо ты за человек, так ты будешь у него делами ворочать. Большое ведь у него дело-то, десятками тысяч ворочает».