Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 23)

Тут я подумал, не обвенчает ли нас этот поп, и стал просить его об этом, мотивируя тем, что наш поп чересчур пьян. Он, спросив разрешения у своего коллеги, изъявил согласие. Я заявил, что венчаться буду с шаферами, венцов на головы надевать не буду. Наш поп было запротестовал, но приезжий ему сказал, что просьба моя законна и отказывать в этом нет оснований. Так и порешили.

С видом победителя я возвратился к невесте и родственникам. Да, еще одна любопытная деталь. Когда я и попы собирались идти с поповской квартиры в церковь, наш поп пропел басом: «Исаия, ликуй[206], повели девку на…», на что я заметил: «Вот это, батя, тебе идет». Гости его потупились, им было неловко.

В церковь набилось много баб и девиц — посмотреть, как будет молиться безбожник. Но во все время венчания я ни разу не перекрестился. Когда же нам запели «Исаия, ликуй», мне стоило больших усилий, чтобы не расхохотаться.

Как я потом убедился, своей цели я достиг, обо мне после этого заговорили как о неисправимом безбожнике. Даже нюксенские учителя — супруги Звозсковы, которые наедине со мной причисляли себя к атеистам, мне потом пеняли, что я неприлично вел себя в церкви.

Они говорили: «Твоего убеждения никто не отнимает, ты не веруй в бога, но перекреститься в нужные моменты надо было, ведь сколько людей смотрели и, конечно, осудили тебя». Чудаки, они не понимали, что мне это-то и нужно было, чтобы «осудили».

Когда я вернулся от попа в церковь, ко мне подошел зять Егор: «Давай, Ванька, закажем, чтобы зажгли все налепки[207] на паникадилах, как в Пасху». Я ответил, что у меня нет лишних денег. «Ну, мать твою, не сколько и надо, я буди и свои заплачу, а то гледи, — говорит, — уж совсем стемнало в церкве-то, ни х… не видно». — «Ну, что-ж, если у тебя есть лишние деньги — иди, плати». И он заплатил. Венчанье проходило при необычайном для такого случая освещении.

После венчанья, тут же в церкви, сватьи (крестные моя и невесты) стали наряжать молодицу[208]: заплели ей вместо одной девичьей две косы, украсили голову цветами и завесили ей лицо платком. Это было тогда нововведением, цветы только что начинали входить в моду, а до этого наряжали молодиц в борушку[209].

В таком виде я и повез ее в свой дом. Дома при встрече нас осыпали хмелем, чтобы жили богаче. Потом, уже за столом, мои родители молодицу «вскрыли» — сняли платок, которым было закрыто лицо. Отсюда и название этого вечера — «Скрышка».

После этого молодица должна была «поздороваться», то есть каждому присутствующему, от моих родителей и до последнего сопляка, поклониться в ноги, а потом поцеловать. Несмотря на все мое отвращение к этому дикому обычаю, я не мог ему препятствовать: это могло бы привести к тому, что гости демонстративно разъехались бы. Поэтому я ограничился тем, что не позволял невесте кланяться мне (от поцелуев, конечно, не отказывался).

Кланяться и целовать гостей нашей стороны невесте, точнее, уже молодице, приходилось в продолжение свадьбы много раз. При этом кланяться нужно было обязательно в ноги, то есть лбом до пола. Кроме поклонов, обязательных по ритуалу, выдвигались предложения гостями для развлечения: «А ну-ко, пусть молодица подаст пива (или водки) и поклонится гостям». И молодице приходилось подавать и каждому в отдельности кланяться в ноги, обращаясь по соответствующему титулу: батюшко, матушка, дедюшка, тетушка, сватонько, сватьюшка и т. д.

Кажется, уже на четвертый день свадьбы кому-то из гостей пришла фантазия, чтобы вместе с молодицей и я поклонился отцу и матери. Создалось очень напряженное положение. Отцу явно понравилось это предложение, ему хотелось показать гостям мою «сыновнюю покорность». Я же был не в состоянии пойти на такое унижение как земной поклон. Отказаться грубо — значило привести отца в бешенство, он мог бы тут же выгнать меня из дому вместе с молодой женой. Ради нее мне пришлось искать выход из создавшегося положения, и я решил просто разъяснить, почему я отказываюсь кланяться и свой взгляд на это дело. Не знаю, насколько это удовлетворило отца и гостей, но скандала не произошло, и больше меня кланяться уже не заставляли.

Зато моей молодой жене все эти дни приходилось кланяться гостям без конца. Мне нелегко было на это смотреть, но ничего нельзя было сделать: что объяснишь и докажешь пьяным? Между тем жена мне только потому, что я с ней посидел и поговорил в дни свадьбы, стала существом близким и дорогим. Сидя с нею за свадебным столом, я, к своему удивлению, не чувствовал своей обычной застенчивости, разговаривал с ней свободно. В то же время я убеждался, что и в ней вырастало чувство ко мне как к самому близкому человеку. Для нас с нею лучшими во время свадьбы были минуты, когда гости, колобродя, забывали о нас, и мы могли без помехи говорить друг с другом. В этом было никогда ранее не испытанное наслаждение, такая близость индивида другого пола нам обоим была невыразимо приятна.

Но приближения первой ночи я ждал с тревогой. Не знавший до тех пор женщины, я боялся, что не смогу выполнить обязанности супруга. После того, как я перемог приступ полового инстинкта еще в 18 лет, он давал себя знать редко и слабо, и я опасался, не получил ли я половое бессилие. Я читал где-то, что это случается при таком воздержании и что после женитьбы это проходит через 2–3 месяца, если подруга окажется достаточно благоразумной и терпеливой. Но не мог же я читать лекцию своей молодой жене на эту тему в первую ночь! Тем более, я знал из тех же книг, что бывают среди новобрачных такие горячие натуры, для которых немыслимо ждать и несколько дней, не только недель или месяцев. А про свою жену я не знал, к какому типу она принадлежит. К моему счастью она оказалась благоразумной, и через несколько недель я получил возможность быть ее мужем в полном смысле этого слова.

Первое время семейной жизни

За время свадьбы и в первые дни после нее мы с женой так полюбили друг друга, что одному без другого нам и один день казался вечностью. Работая в лесу, я целые дни думал только о ней, а вечером и она говорила, что «насилу день скоротала».

Меня это наводило на размышления такого рода. Вот в силу сложившихся обстоятельств мы сошлись с Дунькой как муж и жена, и выросшие чувства заставляют думать, что будто бы мы и рождены были друг для друга, нам теперь жизнь казалась немыслимой одному без другого. А между тем ведь это же было бы, если бы я женился и на какой-нибудь другой девице, тем более на Марии Николаевне или Лене, знакомых по Питеру, о которых у меня остались самые хорошие воспоминания. Но теперь-то мне казалось, что именно только эта, с черными, глубокими глазами и важной походкой, Дунька Паши Сивого, только она и могла быть моей подругой жизни. Иногда я думал: а если я вдруг умру, неужели она выйдет за другого и будет с ним в таких же близких отношениях? От такого предположения меня бросало и в холод, и в жар. О себе же я думал, что если бы случилось такое несчастье, что она умерла бы, то я уже больше не был бы способен сойтись ни с какой женщиной. Позднее, когда мы с ней проводили целые ночи без сна, в разговорах она мне высказала точно такие же свои мысли. По-видимому, это свойственно каждому нераспущенному человеку на заре общения с другим полом, независимо от развития.

Кстати, о «Дуньке». Теперь, в первые дни после свадьбы, я называю ее, конечно, Авдотьей Павловной, но Дунька для меня как-то роднее и ближе. Мне бы хотелось называть ее Дуней, но этого не позволял обычай, непреложный, как закон. У нас жену вообще было не принято называть по имени, оно заменялось обращениями вроде «Эй, ты», «Чуешь» и т. п. Если бы мы при людях стали называть друг друга «Дуня», «Ваня», то попали бы в нелепое, смешное положение. Если бы мы были служащими, то нам еще простили бы такую вольность, но мы были только «хресьяне»[210], и отгораживаться нам не позволили бы, извели бы насмешками, надавали обидных кличек.

Вот почему, когда мы перешли на будни, стал называть жену Дунькой. Это тоже было нововведением, приводившим окружающих в удивление: «Смотри, паре[211], Ванька бабу-ту еще по имени возвеличивает!»

Жена же моя должна была называть меня Иваном. Это тоже был незыблемый обычай, жены звали мужей Михайло, Петрован, Степан, Гаврило и т. д. Но с моей женой случился курьез. Во время свадьбы она очень свободно величала меня Иваном Яковлевичем, когда же нужно было переходить на будни, она как-то упустила момент перехода на просто «Иван», начала обходиться без употребления имени. Когда это заметили наши домашние, ей уж было трудно начать. Так всю первую зиму она и не произносила мое имя. Наедине она называла меня по имени, а при третьих лицах не могла набраться духу сделать это впервые, зная, что теперь это сразу обратит внимание.

Я ее вполне понимал и знал, что ее это мучает. Наедине я старался ее подбодрить, говорил, что это могут истолковать посторонние так, что ты меня не любишь. Она давала мне обещание, что при первом же случае начнет обращаться ко мне по имени, но так до весны и не смогла набраться храбрости это сделать.

Весной, когда пошли работать на поле, появилась необходимость иногда перекликаться на большом расстоянии, тут волей-неволей понадобилось сначала крикнуть имя того, к кому обращаешься. К примеру, надо позвать меня обедать, а я нахожусь за четверть версты. Ей поневоле приходилось сначала во весь голос крикнуть «Иван!», а уж потом добавить: «Иди обедать». Так и привыкла.