Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 21)

Вечером, когда после работы и угощения была пляска, кто-то из ребят спросил меня, когда будет моя свадьба. «Какая свадьба? — удивился я, — невеста же еще не высватана». — «Как не высватана, — говорят, — вчера же твоя матка ходила сватом, и не отказали».

Это похоже на анекдот, но, оказывается, действительно, на этот раз мать ушла сватом, даже не сказав мне об этом, а вернувшись, не сказала, что высватала невесту — духу не хватило.

А я, не зная, что Дунька Киршонкова уже моя невеста, дурачился с ней на глазах у всей публики! Да если бы я знал, что она за меня высватана, я, пожалуй, и на помочь не пошел бы: я не смог бы при посторонних с ней заговорить, а и не заговорить было бы неудобно. Так благодаря матери я имел возможность держаться в этот день со своей невестой так, как, по моему убеждению, и следовало держаться, непринужденно.

Увы, как только я узнал, что мы — жених и невеста, моя непринужденность пропала. Пока она была просватанницей[189], меня неудержимо тянуло пойти к ним, и я почти каждый вечер, позвав с собой ребят, приходил, но совестился сесть рядом с невестой и заговорить с ней. Так, бывало, и просижу целый вечер, не обменявшись с ней ни одним словом. Поговорить очень хотелось, но я не в силах был побороть свою стыдливость.

Дело со свадьбой у нас наладилось не сразу. Прежде всего, я, как только узнал достоверно от матери, что она сосватала мне невесту, пошел к ним. Когда пришел, невесты в избе не было. Я сказал ее родителям, что пришел узнать, не против ли ее воли за меня ее просватываете? Несмотря на то, что за меня так упорно не давали невест, я все же не хотел жениться на девице, идущей за меня против своей воли. Но невеста сказала, что она идет по своей воле.

Итак, нашлись, наконец, родители, которые решились выдать свою дочь за «политикана», и нашлась девица, которая заявила, что пойдет за меня по доброй воле. Конечно, не потому, что я нравился своей невесте. Просто родители и родственники доказали ей, что хороший жених из хорошего хозяйства за нею не приедет, а этот хоть политикан, но когда женится — образумится, а хозяйство у них неплохое, жить можно. Я знал, что это так и было, но ведь иначе и быть не могло: какая же девица могла бы меня полюбить, если я не умел ни плясать, ни на гармошке играть, ни даже поговорить с девушками и ко всему этому, как маленький, таскался с книжками.

В третий день Богородской (престольный праздник Рождества Богородицы[190]) назначили «пропиванье»[191]. На эту церемонию я должен был по уговору принести полведра водки и бутылку сладкого красного вина. Все это я запас, а мои будущие тесть и теща приготовились к этому дню: настряпали витушек, пряженников, водочки тоже запасли, гостей пригласили. И вот когда нам уже нужно было идти с вином к невесте, мне передали, что моя невеста говорила с людьми, что «лучше бы с камнем в воду, чем идти замуж за Борана»[192]. Я тотчас же решил, что с вином не пойду и жениться на ней не буду. Как меня мать ни уговаривала, что нехорошо так поступать, что там нас ждут, что у них готовились, собрались гости, но я настоял на своем, не пошел.

Так пропиванье сорвалось, и свадьба «рассохлась». Не могу сказать, что я сделал это спокойно. От невесты я в своем сознании отказался без сожаления, так как дошедшее до меня ее заявление явно говорило о том, что она не была ко мне расположена, и с таким взглядом на своего жениха она мне была не нужна. Но мой отказ в глазах окружающих мог явиться для нее позором, поэтому мне ее было жаль, как жаль и ее родителей, которых я подвел под такой конфуз: все приготовили, собрали гостей и вдруг, как холодной водой на морозе, их обдало извещение, что жениха с вином не ждите, он не придет!

Вскоре после этого пришла как-то с Нюксеницы тетка Верка (сестра матери) с «приказом» от Васьки Офонина, что они надумали отдать за меня Степашку. Мать в ближайший же день пошла туда и сосватала невесту. Потом провели пропиванье, купили «дары»[193], скроили их — словом, как будто бы дело всерьез закрепили. Я уже мысленно обживался с новой подругой жизни, тем более что новая невеста в вечер пропиванья понравилась мне, матери и даже отцу. Между собой мои старики судили: «Вожеватая[194], видать, девка-та, смотри, она весь вечер как за язык повешена, нас потчевала — кушай, дедюшка, кушай, тетушка, а глазами так, гляди, съесть готова, до чего весело да ласково гледит». Должен сознаться, что и меня, пока я сидел с нею за столом на пропиваньи, она очаровала своим приветливым, непринужденным разговором.

Уйдя после этого с отцом и братом Сенькой в лес «к ночам», на целую неделю, я все время думал о своей будущей ласковой жене. С братом, когда не мог слышать отец, мы только об этом и говорили — он, подросток, тоже радовался тому, что у нас в семье скоро появится новый человек, «молодица», ждал этого как праздника. О матери нечего и говорить, она была на седьмом небе.

Но недолга была наша радость. В тот день, когда мы вернулись из лесу, пришла к нам тетка Спиридоновна, жена отцова брата, дяди Миколки. По ее виду мы сразу почувствовали недоброе. Она долго мялась, не зная, как начать, но наконец, набравшись духу, сказала: «Я не с хорошей вестью к вам пришла, вот деньги вам прислали с Нюксеницы». Это означало отказ с невестиной стороны: деньги — это стоимость вина, которое мы покупали к пропиванью, возвращение их значило, что они передумали.

Мы старались показать, что нас это не очень огорчает, но когда тетка ушла, мои старики разворчались. Я же свое огорчение таил, вслух не высказывал и строил разные планы, как бы устроить так, чтобы пересватавшему мою невесту жениху отказали. Додумался до того, что если поджечь дом у невесты, то свадьба у них не состоится, а потом бедные погорельцы согласятся выдать ее за меня. «План» этот я, конечно, не осуществил, хотя и имел уже кой-какой опыт по части поджогов, и невесту мою выдали за другого. Мать совсем повесила нос, а я опять стал подумывать о том, чтобы уехать на чужую сторону.

Но вот однажды мать, возвращаясь с Нюксеницы, встретила на пути Дуньку Паши Сивого и разговорилась с ней. Дунька и говорит: «Вот ведь, тетушка, зря про меня тогда сказали, будто я говорила, что лучше камнем в землю (в замешательстве она сказала так вместо „с камнем в воду“), чем замуж за вашего Ивана, совсем я этого не говорила».

Когда мать рассказала мне об этом разговоре, я понял это как желание Дуньки, чтобы мы посватались вновь, и дал понять матери, что не возражаю. Она вскоре это сделала и опять с успехом. Быстро договорились об условиях: сколько мы должны привезти вина, сколько они должны дать денег на дары, какие должны быть у невесты «постеля» и одеяло, когда пиво заваривать и т. п. Все эти переговоры, конечно, велись без меня. Я делал робкие попытки добиться, чтобы свадьба была без всего этого, но та и другая стороны решительно отвергли мою ересь, и мне пришлось покориться.

Когда дело дошло до приготовлений к свадьбе, и надо было изыскивать на нее деньги, отец мой вдруг занял позицию полной пассивности, выразив это таким образом: «Как хочите, так и сооружайте свадьбу, где хочите берите деньги». Это поставило меня в весьма затруднительное положение: не будучи домохозяином, мне трудно было изыскивать деньги, ни занять их, ни выручить продажей каких-нибудь продуктов нашего хозяйства я не мог без санкции отца. А он, по выражению матери, как сдурел, ничего ни с кем не говорит, только пышкает[195], словом, к нему не было подступа.

Я уже подумывал опять отказаться от невесты, но пожалел ее позорить и решил не сдаваться. Пошел к кулаку Грише Золоткову и взял подряд заготовить вершинного леса[196]. Заготовили с братишками (отец не участвовал) в срочном порядке сотни три бревен, свозили их в кучи (на складку к речке возить было еще нельзя, не было снега), и Золотков меня авансировал. На эти деньги можно было начинать праздник. Солоду на пиво было приготовлено 8 пудов. Варить пиво я позвал дядю Степана из Устья Городищенского. Мужик он был очень хороший, с ровным, веселым характером, под его воздействием и отец к свадьбе посмяк. К попу насчет венчанья мне пришлось идти самому. Поп Николай[197], сменивший Автонома, был опустившийся пьяница. Про меня он знал, что я политикан и безбожник. Незадолго перед этим он как-то в присутствии полицейского стражника пытался наставлять меня, бормоча хриплым с перепоя голосом: «Брось, Юров, это дело, все равно мы с тобой мир не перестроим». В присутствии полицейского мне пришлось тогда прикинуться непонимающим, о какой перестройке он говорит. Когда я на этот раз пришел к нему, он встретил меня в своей передней комнате словами: «Что хорошенького, Юров, скажешь?»

«Да вот, — говорю, — я невесту сосватал, так нужно бы поводить нас в церкви вокруг столика». Вначале он без придирок начал намечать день венчанья, но потом, очевидно, надумал поприжать безбожника. «А ведь вот дело-то какое, Юров, до заговенья[198] осталось одно воскресенье, а перед венчаньем полагается сделать три оглашения[199], для этого нужны три воскресения или праздника, чтобы сделать их во время службы». Я понял, что поп просто придирается, меня это взвинтило, и я решил, как говорится, пойти с большого козыря. «Так нельзя, отец Николай, венчать без трех оглашений?» — «Да, — отвечает, — нельзя, по крайней мере, я этого не допускаю».