Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 137)

Моя мать рассказывала мне, что и сам я кормился у чужой женщины, потому что вдруг мать потеряла своё молоко. Мне было тогда чуть побольше года от роду. У мамы стало очень мало молока. Тогда на выручку пришла соседка по деревне Палаша. Меня кормили грудным молоком почти до трёх годов. Не знаю, в чем причина, но вот прожил я уж до семидесяти годов с лишком, а пока что на своё здоровье не жалуюсь. Прошёл по фронтам Великой Отечественной войны, хватил окопных страстей на той войне, а после неё и лишений, и голоду; всякое в жизни бывало — всю жизнь живу не ахти свет как, в простонародных трудностях. А жизнью доволен. Потому что главное в ней имею — здоровье: я еще и сегодня готов финишировать в стометровке с молодым парнем.

Никогда мне не довелось побывать на курортах да в санаториях. И в домах отдыха не отдыхал. Тридцать лет проработал на одном предприятии и за все годы дважды только брал больничный лист. Да и то по собственной неосторожности попадался. Первый раз обрезал палец ножом и сделался нетрудоспособным, а вторично, вылезая вблизи просёлочной дороги из автомобиля, неудачно вступил на рыхлую кочку и вывихнул ногу. Тридцать семь лет я умеренно курю и выпиваю. До сих пор не чураюсь никакой физической работы. Видимо, условия моей первоначальной жизни в Молого-Шекснинской пойме закалили моё здоровье, дали мне заряд на долгую жизнь.

Ещё у нас в пойме считалось, что на формирование крепкого здоровья положительно влияет сон. Особенно — в детские годы. Все пойменские дети спали кто сколько хотел и где хотел. В многодетных семьях для детей устраивались специальные широкие настилы почти под самым потолком — полати. На полатях спали дети постарше. Очень они любили глазеть сверху на то, что делается внизу. Малышня вповалку могла и на полу разместиться. Никто не будил ребят по утрам. Не было этого заведено. Придёт черед — сами до зари научатся подниматься и работать наравне со взрослыми, а пока… Высыпались вдоволь, как у нас говаривали: «До той поры, пока солнце в задницы не упрётся».

Гибель

Огромное водохранилище у города Рыбинска, именуемое «морем», по своему возрасту ещё совсем младенец. Ан сколько уже новых поколений на свет народилось! И мало кто из пришедших и уже выросших в этом мире знает, как это «море» появилось у Рыбинска. Разве что такие вот старики, как я, жившие на плодородных волшебных землях, захороненных под водой, могут ещё рассказать о том жутком, трагическом для жителей поймы времени, когда было принято решение о затоплении их малой родины.

В 1935 году Совнарком СССР, одержимый индустриальным зудом, принял решение о строительстве гидроузла на Верхней Волге. Вначале плотину и электростанции планировалось построить под Ярославлем, у села Норское. Но изыскательские работы показали, что грунт на берегах Волги у Норского оказался неподходящим для строительства. Более того, в случае строительства сооружений у Норского возникла бы необходимость затопления Рыбинска. А ведь это был уже тогда большой промышленный город. Две эти причины заставили гидростроителей пересмотреть свои планы, найти более подходящее место. Начали искать. И остановились на посёлке Переборы. Было решено шлюзовую плотину для прохода речного транспорта соорудить на Волге в Переборах, а гидроэлектростанцию отнести в устье реки Шексны. Место для строительства казалось подходящим.

Специально созданная организация «Волгострой» пять лет вела строительство гидроузла возле Рыбинска. На местах возведения двух плотин предстояло произвести огромное количество земляных и бетонных работ, подготовить ложе для будущего водохранилища[538]. Руководил строительством, как уже сообщалось, Яков Рапопорт. Гидростроительной техники, да и вообще необходимой техники всех профилей не было: в основном лишь «лопата — милая подруга, и тачка — верная жена», как пелось в одной старой песне дореволюционных каторжников. Так что первый на Волге гидроузел строили почти голыми руками, работа была тяжкая, изнурительная, многие ее не выдерживали, смертность была очень высокой.

С 1937-го по 1940 годы на всей территории Молого-Шекснинской поймы вырубался крупный лес, обезвреживались могильники и кладбища, шла активная подготовка населения, жившего в пойме, к переселению на новые места жительства.

Основное большинство жителей междуречья было переселено в период с 1938-го по 1939. Всего за два года. Некоторые крестьянские хозяйства начали переселяться ещё в 1937-ом, а иные прожили на старом месте и до 1940 года. В этом году всем, кто ещё оставался в пойме, уже не разрешили по весне пахать землю и сеять хлеб. В начале лета моего отца Ивана Зайцева заставили разобрать на своем Ножевском хуторе всё: избу, скотный двор, сенной сарай, хлебный амбар. Пришло время навсегда покинуть обжитое место. Для нас это было почти равносильно смерти.

Я был тогда далеко: в 1939 году попал по возрасту под новый правительственный Указ, омолаживающий Красную армию. Осенью меня увезли на Дальний Восток. Как переезжала наша семья на новое место, я узнал из писем родных.

Отец с болью ломал постройки. Потом валил их брёвна в Мологу, стягивая в большой плот. Плот получился не очень крепким, хорошее свидетельство того, в каком состоянии был отец, мастеровитый работник.

Ясно представлю, как это было. Вот отец оттолкнулся шестом от берега, и плот медленно поплыл вниз по течению Мологи. Вот мать запричитала, утирая фартуком горючие слёзы. Бесполезное занятие — слёзы катились по щекам беспрестанно, а сквозь них мать глядела на опустошённый берег Мологи, где ещё недавно красовалась их изба, где так уютно стоял их хутор, а в нём сплочённо жили мы все, обласканные песнями соловьёв по весне, шумящей листвой вековых дубов летом…

На плоту вместе с родителями было шестеро моих сестёр, одна другой меньше. Тут же — лошадь, корова, овцы. Так все они, горемычные, плыли сначала по Мологе, потом по Волге.

Не доплыв нескольких вёрст до Рыбинска, плот в одну из ночей потерпел аварию. В ту ночь вверх по Волге буксирный пароход тянул караван барж. Как уж одна из барж задела за угол родительского плота, то неведомо. Сплотка и обухтовка плота были не ахти какие крепкие — всё самоделка, и от удара баржи о плот с него полетели в воду сложенные грудой косяки окон избы, треснули стёкла в рамах, покатилась в Волгу посуда, утварь. В дощаном шалаше на плоту проснулись девочки, мать. Она выскочила из шалаша и спросонья не могла разобрать, что приключилось: только и услышала, что шум парохода и ругань капитана, который через переговорную трубу орал на отца — зачем тот растелешился со своим плотом на середине реки в самом фарватере.

Сразу стало ясно, что авария серьёзная, надо было причаливать к берегу. Несколько основных брёвен плота от толчка размулило. Предстояло их выловить из реки и вновь приплотить к основному плавучему сооружению. Отец сбросил на воду лодку. Кое-как, с грехом и матом пополам, брёвна те выловил. Подчалил своё добро вместе с женой, детьми и живностью к берегу и потом два дня ремонтировал плот. Был тут всем им и стол, и дом. На плоту кормили скотину, варили щи и кашу для себя. Только на восьмой день отец причалил свой плот к левому берегу Волги возле Норского под Ярославлем.

Много поголосили междуреченские бабы при переселении из родных мест; редкий мужик украдкой не вытер набежавшую слезу. Мужикам досталось понадорвать свои животы, сначала разваливая крепкие строения своих жилищ, все хозяйственные постройки на старых обжитых местах, а потом собирая их сызнова на новых местах. Шутка ли сказать: сломать крестьянину строение на одном месте, а потом поставить его на другом! Это ведь не шалаш снести, не палатку свернуть да перетащить с одного места на другое: свернул всю палаточную муру, засунул в рюкзак — да и тащи налегке, шагай, покуривая. Во время переселения лбы молого-шекснинских мужиков не просыхали от пота, а к старым мозолям на их руках, заработанных на пойменской земле, прибавлялись новые и новые, превращая мужицкие ладони в одну шершавую корку. Рубахи от солёного пота прикипали к спинам. Работали они, не знали времени и отдыха, валились с ног, а руками всё работали. И про сон-то люди забывали. Транспортной техникой переселенцы не располагали, никто им её не выделял. Тяжеленные брёвна приходилось возить лошадьми. А переваливать их на телеги с мужицкой спины. Поистине, каторжный ручной труд. Одно утешение, что своё добро спасаешь, за свою жизнь борешься. Не вывезешь — как жить-то на новом месте?

Много хлебнуть досталось и женщинам. Пойменские хлопотуньи бабы во время переселения кружились, как обалделые. Надо было домашний скарб укладывать, детей в дорогу собрать, о скотине позаботиться, корма ей запасти, провианта для семьи заготовить, кухню походную на плоту устроить так, чтобы было удобнее накормить своих мужей и детей. Да что говорить, всем досталось. Пока люди переселялись из поймы, то и спать-то не знали когда и где. Свои холстинные постельники и подушки, набитые соломой, тряпичные одеяла-дерюги переселенцы как ни старались в дороге прикрывать досками, чтобы не намокли, а всё равно уберечь не могли — от дождя на реке ничего не убережёшь. Спали на промокшем.