Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 125)

Жнитво в пойме проходило две-три недели. Перед молотьбой все главные зерновые сушились в ригах, где устраивались печи. Печь затапливалась в риге, снопы с зерном подвешивались на колосники-жерди под её крышей над печью и сушились сутки. Бывало, возьмёшь в руки пшеничный колосок из снопа, высушенного на риге в печи, чуть потрёшь его в руке пальцами, и все зёрнышки до единого выкрашивались из колоска.

Рядом с ригами строились крытые тока-навесы со специальным полом: земля под ними покрывалась жидкой глиной, которая засыхала и превращалась в твёрдую, как асфальт на дороге, глиняную ладонь. Те крытые тока крепко помогали пойменским крестьянам. Под крытым током на глиняном полу, словно на ладони, молоти, бывало, когда захочешь — хоть в проливные дожди, хоть в снежные вьюги в начале зимы. Но жители поймы молотьбу зерновых никогда не затягивали до «белых мух», они всегда управлялись до вывалки первого снега. Все хлебные снопы заранее привозились с полей под навесы токов, укладывались в скирды, а перед молотьбой сушились на ригах. В хлеборобском деле поймичи исстари руководствовались известным правилом: «Кончишь дело — гуляй смело». Но мологжане и шекснинцы гуляли не часто — только по праздникам. Весной, летом и осенью им для работы и световой день был короток.

Когда в какой-либо год удавалось выращивать рожь, то ее молотили цепами-приузями. На току по глиняной ладони расстилали в длинный ряд колосьями на середину сухие снопы ржи, у каждого разрезали гузовку-связку, три-четыре пары человек вставали к этому ряду с цепами, и пошла молотьба-стукотня. Во время молотьбы случались обрывы кожаных ремней на цепах, а иногда отлетал от длинной палки-рукоятки коротыш-биток, попадая в лоб кому-либо из молотильщиков. От этого на лбу вскакивала багровая шишка, которую старухи советовали пострадавшему растирать гарным «ботовым» маслом.

Пшеницу, ячмень и овёс поймичи молотили лошадями, запряжёнными в толстые деревянные катки, длиною в сажень. По центру срезов тех катков делали оси вращения, к ним крепили оглобли, в которые впрягали лошадь. Катки при движении своей тяжестью выдавливали все зёрна из высушенных на ригах колосьев. Поверху катка, у мест осей вращения, устраивалось сиденье для погонщика лошади. Молотили катками по кругу. Снопы пшеницы или ячменя выстилались вкруговую. Впряжённая в каток лошадь ходила по снопам также по кругу, и зерно при этом вымолачивалось из снопов катком и копытами лошади. Бывало, за полтора-два часа езды по хлебным снопам и лошадь, и её погонщик закружатся настолько, что когда съедут с круга и остановятся, то шарахаются в сторону, как пьяные. Молотьба пшеницы лошадью с катком была более производительной, чем приузями-цепами, большинство крестьян поймы и единолично в хозяйствах, и в колхозах старались обмолачивать её катковым способом. После молотьбы на ветру отделяли зерно от мякины, веяли деревянной лопатой. Провеянное зерно было чистым, его не сортировали, высушенное на ригах, оно, к тому же, хорошо размалывалось в муку. Мякину большими гуменными корзинами уносили домой, там вываливали во дворах, используя для подстилки скотине. Мягко было коровам и овцам полежать на мякинной подстилке, да и навоз от мякины был превосходный.

Полстолетия назад при выращивании и обработке хлебного зерна люди в пойме затрачивали много сил. Но себестоимость того трудного пуда хлеба в денежном выражении умещалась в жалкий грош. Труд прежнего земледельца не только в Молого-Шекснинской пойме, а повсеместно в России стоил недорого.

Ячмень мологжане и шекснинцы сеяли, в основном, для варки пива. Междуреченские женщины умели из ячменя с добавкой ржи варить такое пиво, что оно по цвету уподоблялось дегтю, было пенистое, а аромат и пьяность его соблазняли всех местных мужиков и заезжих в пойму людей. Выпьешь, бывало, пару глиняных кружечек, побольше чем в пол-литра каждая, и во всем теле — бодрость. Ударит оно в голову, — и ноги просятся в пляс.

С варкой пива было много возни: надо было уметь вырастить для него солод, иметь много приспособлений для выделывания. Но с этим поймичи не считались. Почти в каждом хозяйстве тамошних деревень имелись корчаги и квасницы, колосники и стыри, дробницы и разливухи-ковши. Все эти предметы изготовлялись из дерева, одни лишь пивные корчаги были глиняные. Специально для возделывания пива осенью в лесу собирали зрелый хмель.

Пиво и многое другое получалось у молого-шекснинцев добротным, потому что они были умелыми, ловкими, трудолюбивыми, знали, как рачительно вести хозяйство, как растить и обрабатывать хлеб насущный, в котором все жители поймы видели основу своей жизни.

Хлеба у нас было всегда в достатке. Междуреченцам были не страшны ни засухи, ни обильные дожди. Голода мы тоже никогда не знали. Доходили до поймы слухи, что где-то на юге России, в Поволжье, в иные годы были засухи, влекущие за собой неурожаи, что в южных местах России люди нередко даже умирали с голоду. В пойме такого явления никогда не было. Она находилась на такой широте земли, где солнце греет слабее, чем на юге России, где из-за удалённости от неё морей и океанов никогда не было обилия дождей. Пойма представляла собой ровную низменность, и она в своём роде была уникальной для всего русского северо-запада. Природные условия той низменности исключали действие на нее засух. Там грунтовые воды находились близко от поверхности земли, и в любой засушливый год влаги хватало для всех растений. Но вместе с тем в ней не было и переувлажнения почвы. Вода в деревенских колодцах в большинстве мест была не глубже полутора-двух саженей от поверхности земли, вследствие чего действие засух на урожаи хлеба и всех растений было исключено. Если и бывали засухи на территории русского северо-запада, то пойму они всегда обходили.

Всего в нескольких верстах от западных окраин деревень поймы располагались, по-местному, «горские» деревни. Их полям в иные засушливые годы влаги не хватало, и там хлеба засыхали на корню прежде, чем созревало зерно. Из-за этого жители «горских» деревень в некоторые годы терпели малохлебие. Люди же поймы без своего собственного хлеба никогда не жили.

Рожь в междуречье сеяли в редкий год, поэтому многие крестьяне часто ездили в «горские» деревни, чтобы обменять пшеничное зерно на ржаное. Нагрузят, бывало, междуреченские мужики мешки с пшеничным зерном на подводы и поедут лошадьми в «горские» деревни, — уж там за пшеницу завсегда получишь хорошего ржаного зерна. Мужики же «горских» деревень и сами часто сами приезжали в пойму с возами ржи, чтобы обменять её на междуреченскую пшеницу. Она ценилась дороже ржи: за мешок пшеницы нередко давали полтора мешка ржи. Пшеница в пойме была хлебной царицей. Из пшеничной муки пекли пироги, булки, караваи.

Мельниц в пойме почти не было. Водяных мельниц не строили из-за поемности земли весенней водой, а ветряные были редки, да и те маломощные. Поэтому молоть зерно на муку поймичам приходилось на мельницах в «горских» селах и деревнях. По осени и в начале зимы к тем мельницам мукомольных подвод съезжалось так много, что часто случались заторы на помол зерна. Отправляясь на мельницы, междуреченские мужики всегда брали с собой харчи: для себя и для лошадей. Просидит, бывало, мужик двое суток, дожидаясь своей мукомольной очереди, все свои харчи и съест, и лошадь его всё сено и овёс умнёт, а очереди до помола давай жди еще сутки. Приходилось иной раз и мужику, и его лошади куковать на мельнице без еды. Не зря об этом мужики говорили: «Едешь в дорогу на сутки — харчей бери на неделю».

Пойменские мужики норовили ездить на мельницы один раз в году, всё больше — осенью. Мельничные подводы навьючивали зерном так, что иной раз лошадям было не под силу ввозить их в гору. Тогда мужики впрягались в возы сами или помогали лошадям сбоку. Весёлой была картинка, когда подводы лошадей съезжали с речного парома. Царапаясь о песчаную гору, лошади храпели, изо всех сил упирались ногами в землю, намокали от пота как загнанные. А рядом, пристегнувшись верёвкой к оглоблям подводы, растопыря по сторонам руки, словно приготовясь к прыжку с вышки и боясь разбиться, по-обезьяньи сгорбясь и так же, как лошадь, упираясь изо всех сил ногами в землю, мужик помогал своей лошади втащить в гору воз зерна или муки.

Привезённого с мельницы воза муки семье хватало на всю зиму, на целый год. Два раза в году ездили на мельницы только большесемейные крестьяне. За помол платили мукой и деньгами. Во время коллективизации всех мельников в «горских» деревнях раскулачили, но их убогие кустарные мельницы продолжали молоть зерно на муку до самого исчезновения поймы.

Вкусен был прежний ржаной хлеб, особенно испечённый на большом капустном листе на поду русской печи. Подовые караваи бабы пекли разной величины. Сверху те караваи были похожи на шляпы огромных серых грибов. На нижней части подовых караваев отпечатывались все прожилки капустного листа и, перевернутый низом кверху, тот хлебный каравай казался похожим на круглый лист отчеканенной пожухлой меди. Хлеб был пышный, податливый, упругий и ноздреватый. Надавишь на него рукой посильнее, и он сплющивался; отпустишь от него руку — опять становился таким как прежде. Хлеб тот «дышал» от одного к нему прикосновения. Когда от ржаного каравая отрезали ломоть, аромат распространялся по всей избе. Деревенская ребятня постоянно бегала по улицам с кусками ржаного хлеба, посыпанного бузунной[535] солью.