Павел Янчук – Палата номер семь (страница 2)

И тогда она почувствовала это. Чью-то спину. Прямо за ней. Так близко, что, казалось, стоит ей отступить на шаг, и она упрется во что-то твердое и холодное.

Она резко обернулась.

Коридор был пуст. Только длинная вереница мерцающих огней уходила в темноту.

Сердце бешено колотилось в груди. Это воображение. Усталость. Стресс.

Она почти побежала к лифту, нажимая кнопку с истеричной настойчивостью. Когда двери с лязгом разъехались, она вскочила внутрь и стала жать на кнопку первого этажа, пока палец не заболел.

Лифт с скрипом тронулся вниз. И в его полумраке, в грязном потрескавшемся зеркале на задней стенке, ей показалось движение. Не ее отражение. Что-то другое. Высокое, темное, с множеством тонких, изломанных конечностей, замершее у нее за спиной.

Она зажмурилась.

Когда лифт достиг первого этажа и двери открылись, она выпрыгнула, не оглядываясь. Она шла по направлению к выходу, к свежему воздуху, к нормальности.

Вахтер Сергей смотрел на нее с легким удивлением.

– Что-то случилось, доктор?

– Нет, все хорошо, Сергей, – она пыталась отдышаться. – Просто устала.

– Понимаю. Осторожнее на улице. Туман сгущается.

Она кивнула и вышла. Воздух и правда был густым и молочно-белым. Туманы в этих низменных местах были обычным делом.

Она шла к своей машине, и ей все время казалось, что за ней наблюдают. Что из-за каждого угла, из самой пелены тумана за ней следят десятки чужих глаз.

Добравшись до машины, она заперла двери и села за руль, опустив голову на руки. «Возьми себя в руки, Елена. Ты врач. Ты психиатр. Ты не можешь поддаваться этому».

Она завела двигатель и посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы проверить ситуацию сзади перед тем, как тронуться.

И замерла.

На заднем сиденье, прямо за ней, сидел Петр Кашин. Его мертвенно-бледное лицо было искажено гримасой ужаса. Он прижал палец к губам, словно призывая к тишине.

– Тсссс, – прошипел он. – Она проснулась.

Елена вскрикнула и обернулась.

Заднее сиденье было пусто.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она снова посмотрела в зеркало. Никого. Только густой туман за стеклом, который, казалось, медленно наползал на машину, пытаясь поглотить ее.

Это была галлюцинация. Явная, яркая. От усталости. От стресса.

С трясущимися руками она включила передачу и выехала с парковки. Она не смотрела больше в зеркало. Она боялась, что увидит там что-то еще.

А в тумане, в сотне метров от уезжающей машины, стояла высокая, худая фигура. И наблюдала. Ждала. Ее форма колыхалась и менялась, как дым, но множество бледных точек-глаз горели в предвечерней мгле ровным, немигающим светом.

ГЛАВА 2

Дорога домой была размытым пятном. Елена не помнила, как вела машину, как парковалась, как поднималась на лифте в свою квартиру. В ушах стоял навязчивый шепот: «Она проснулась». Голос Кашина. Такой реальный, тактильно ощутимый, будто он сидел рядом на пассажирском сиденье.

Она захлопнула входную дверь, заперла ее на все замки и прислонилась к холодному дереву, пытаясь отдышаться. Квартира тонула в тишине. Привычной, домашней, не той больничной, наполненной чужими кошмарами.

– Это был срыв, – проговорила она вслух, чтобы услышать собственный, нормальный голос. – Профессиональное выгорание. Гипнагогическая галлюцинация на фоне усталости. Ничего более.

Она заставила себя принять душ – горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя липкую больничную ауру и этот леденящий страх. Но даже под шум воды ей чудились звуки: тихий скрип, похожий на шаги в коридоре, приглушенный шепот из-за двери ванной.

«Остановись», – приказала она себе.

Одевшись в старый, мягкий халат, она налила себе бокал красного вина. Рука все еще дрожала. Она взглянула на свое отражение в темном окне. Усталое лицо, влажные пряди темных волн, тени под глазами. И за этим отражением – только ночь и огни города. Ничего больше.

Но почему-то она не могла отвести взгляд. Глаза упрямо искали в темноте за стеклом что-то еще. Высокую, неподвижную фигуру.

Она резко дернула шторы.

Ночь прошла беспокойно. Ей снились кошмары, обрывки чужих бредней, переплетающиеся в единый ужасающий клубок. Она бежала по бесконечному больничному коридору, а двери палат хлопали вокруг нее, как челюсти, и из них доносился тот самый шепот. А за спиной, совсем близко, она чувствовала леденящий холод и слышала тихий, мерный скрежет – будто что-то большое и твердое медленно скребет по бетонному полу длинными, сухими конечностями.

Она проснулась с криком, залитая холодным потом. Было 5 утра. На работу нужно было к 8.

Больница встретила ее все тем же запахом антисептика и отчаяния, но сегодня он казался ей едким, ядовитым. Стены, выкрашенные в веселый салатовый цвет, выглядели уныло и обманчиво, как грим на лице трупа.

– Елена Владимировна, вы неважно выглядите, – встретила ее медсестра Татьяна, вручая папку с планом на день.

– Не выспалась, Таня. Ничего страшного.

– Может, отменить прием? Я могу перенести…

– Нет, – слишком резко оборвала ее Елена. – Все по плану. Начинаем с Кашина.

Она должна была увидеть его. Убедиться, что он в своей палате. Что он не мог быть в ее машине. Это был единственный способ сохранить рассудок.

Палата № 7. Дверь была открыта. Санитарка выносила поднос с нетронутой едой.

Петр Кашин сидел на кровати в своей привычной позе – сгорбленный, уставившийся в стену. Он казался совершенно невозмутимым, восковым.

– Петр Иванович, – позвала его Елена, останавливаясь в дверях.

Он медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, мутными. Никакого намека на осознанность, что была в них вчера.

– Как вы себя чувствуете?

Он молчал.

ГЛАВА 3

Солнечный свет был обманщиком. Он заливал улицу, согревал асфальт, играл бликами на стеклах машин. Но для Елены он был как густой желтый сироп, сквозь который она прокладывала путь к своей машине. Каждый шаг давался с трудом, словно за ней тянулся невидимый шлейф больничной тьмы, отягощая ее.

Она вцепилась в руль, костяшки пальцев побелели. Фотография исчезла. Они все знали. Эти мысли бились в голове, как птицы, пойманные в ловушку, выбиваясь в такт стуку сердца. Знали. Знают. Всегда знали.

Она рванула с места, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Она боялась увидеть там высокую фигуру Сергея, наблюдающего за ее отъездом с каменным лицом. Или что-то хуже.

Дорога домой была миражом. Она не помнила светофоров, поворотов, пешеходов. Ее мозг был заполнен одним: оно последует за мной.

Квартира встретила ее ледяным молчанием. Она захлопнула дверь, заперла на все замки, цепочку, затем подтащила к двери тяжелый комод из прихожей, сдвинув его по паркету с трудом. Это было иррационально. Бессмысленно. Но это было действие. Попытка хотя бы как-то защититься.

Тишина в квартире была иной, чем утром. Она была настороженной. Звенящей. Как перед грозой. Елена прошлась по комнатам, включая свет везде, даже в кладовке и ванной. Она задернула все шторы, чтобы не видеть надвигающихся сумерек.

Она стояла посреди гостиной, дрожа, и понимала, что сходит с ума. Страх разъедал ее изнутри, и она чувствовала, как это нравится тому, кто был где-то рядом. Оно наслаждалось этим.

"Соберись," – приказала она себе вслух. "Ты врач. Ты психиатр. Действуй по протоколу. Наблюдение. Анализ."

Она села за кухонный стол, взяла блокнот и ручку. Дрожащей рукой написала: "Наблюдаемые явления."

Визуальные галлюцинации? Высокая темная фигура с множеством "глаз". Исчезающее изображение на фото.

Тактильные галлюцинации? Прикосновение к лодыжке в архиве. Прикосновение к щеке.

Слуховые галлюцинации? Шепот (Кашин, в голове). Скрип.

Влияние на окружающих. Пациенты видят то же самое. Персонал отрицает, но осведомлен.

Она посмотрела на список. Это была классификация безумия. Ее собственного. Но пункт 4 выбивался из стройной картины психоза. Общие галлюцинации не так работают.

Она вспомнила голос в голове. …возвращаемся… домой…

Что "домой"? Больница? Но почему тогда оно преследует ее здесь?