Павел Виноградов – Творчество (страница 58)
Ведь главные роли сыграли настоящие звезды — от молодого, но очень популярного Тимоти Шаламе (Пол Атрейдес), до известного по роли Кхала Дрого из «Игры престолов» и Аквамена из фильмов DC Джейсона Момоа. Чаще всего персонажи «Дюны» походят на свои книжные описания, или хотя бы соответствуют подходящему типажу, что не всегда получалось даже у Линча.
Кое-кто жалуется, что обилие известных лиц выбивает из погружения в сюжет — но для большинства зрителей такой каст оказался большой удачей. Актеры полностью отрабатывают свое, должно быть, немаленькое жалование, даже если экранного времени им досталось совсем немного. Как, например, зловещему барону Владимиру Харконнену в исполнении Стеллана Скарсгарда, или его племяннику-садисту Глоссе Рабану (его сыграл Дейв Батиста, бывший рестлер, оказавшийся на удивление талантливым и разноплановым актером).
Даже обязательная «политкорректная» составляющая «Дюны» в этом отношении выглядит по меркам 2021 года вполне умеренно. Пол и цвет кожи поменял всего один персонаж, а книжный «джихад» был заменен на нейтральную «священную войну». Объективно это пошло фильму на пользу, хотя вызвало негативные отзывы либеральной аудитории, недовольной, в том числе, и не очень большим, по ее мнению, числом женщин в кадре. Последнее уж совсем несправедливо: в мире Дюны «сильные женщины» играют далеко не последнюю роль, а в первом фильме показать это, очевидно, просто не хватило места.
Из первоисточника в фильм не попало и многое другое. Так, зрители мало что узнали о предыстории вселенной Дюны — войне с мыслящими машинами, после победы над которыми попал под запрет искусственный интеллект. В результате сложные вычисления стали выполнять специально обученные люди, ментаты, употребляющие стимулирующий наркотик. И если недостаток экспозиции простить еще можно — в конец концов, Питеру Джексону тоже пришлось опустить многое из книжного «Властелина колец» — то сами персонажи-ментаты также не сумели раскрыться на большом экране.
Хотя, пожалуй, виноват в этом не столько режиссер, и без того снявший фильм на два с половиной часа, а сам формат большого кино. Увы, сегодня даже длинные фильмы кажутся все более устаревшими на фоне дорогих сериалов.
Но в остальном Вильнев, рассказывая трагическую историю юного аристократа Пола Атрейдеса, прилежно следует сюжетной канве Герберта. Тут будет и смертельно опасный «тест» Преподобной матери ордена Бене Гессерит, в ходе которого юношу спасет Литания против страха, будут огромные пустынные черви и драгоценная Пряность (топливо для межзвездных кораблей, лекарство от старости и наркотик). Будут видения, интриги и предательства.
Как минимум, до кульминационного момента первой половины книги ставки и ритмы нарастают, и зритель проживает драматическую историю падения дома Атрейдесов вместе с персонажами. Батальная сцена пусть и не отличается особенным размахом, но создает напряжение и демонстрирует весьма и весьма приличные спецэффекты. А вот после этого структура дилогии дает сбой — и завершающаяся часть фильма, весьма продолжительная, ощущается лишь прологом к следующему.
Вильнев пошел на большой риск, разделив первую книгу на две независимых части, по каждой из которых намерен снять отдельный фильм. Разговоры о том, что на продолжение ему денег не дадут, давно уже стали хорошим тоном среди любителей кино. Однако ранние сборы в Европе (в Америке прокат начнется только в октябре, одновременно с выходом фильма на стриминговом сервисе HBO Max) дают основания для оптимизма. Вместо спрогнозированных 20 с лишним миллионов долларов, за первые выходные на момент написания статьи «Дюна» собрала уже 36.8 миллионов.
Похоже, что зрители по всему миру изголодались по большой и красивой фантастике, при этом не относящейся к поднадоевшим супергеройским франшизам, и не страдающей чрезмерной запутанностью в духе «Довода» Нолана. Косвенно на это указывает нетипично большая доля проданных билетов в формате IMAX. А это значит, что скорее всего мы еще увидим продолжение истории пророка Муад’Диба. И это радует — ведь в оригинале фильм называется «Дюна: часть первая», а заканчивается он словами «Это только начало!»
Обезбоженный мир Дюны
Вселенная Дюны, придуманная Фрэнком Гербертом — это мир, куда никогда не приходил Христос. Мир, в прямом смысле слова, обезбоженный, что символизирует сама природа суперпустынной планеты Арракис. Здесь, очевидно, произошло то, в чем недруги всегда обвиняли христиан: ученики иудейского проповедника Иешуа, казненного римлянами, спрятали его тело и обманули историю, уверив всех, что он воскрес. Но он не воскрес, поскольку не был Богом и Христом. Это прямо подчеркнуто тем обстоятельством, что во вселенной Дюны пользуются шестидневной неделей — без воскресенья…
Развитие этого мира шло не по воле Божией, а по мудрости людей, и достигло… И чего оно достигло? Мир, где человечество широко распространилось по вселенной, с потрясающими воображение технологиями, с предельным раскрытием человеческих возможностей, в социальном плане пребывает на уровне средневековья, которое оказалось оптимальным способом организации больших людских сообществ.
Казалось бы, миром этим правят мощные силы, явные и тайные — от императора до супервумен общества Бене Гессерит. Но все они постоянно терпят поражения при не зависящих от них обстоятельствах, что наводит на мысль… да нет, прямо указывает, что есть Высшая Сила, неподконтрольная никому. Собственно, Герберт сам подтвердил все это фразой романа:
«Перед лицом этих фактов мы неизбежно приходим к выводу о том, что удивительно неэффективные действия Бене Гессерит стали результатом действий на более высоком уровне, о котором Бене Гессерит и не подозревали!»
Попытки искусственного создания мессии постоянно срываются. Пол Атрейдес отрекается от мессианства, в пророческом озарении увидев, что у человечества нет надежды. Правильно — здесь же мессия пришел не от Бога, а от людей. Сын Пола, Лето II, становится для этого мира богом-императором, и он действительно бессмертен и всемогущ — почти. Но кто же этот бог? Червь — в прямом смысле! И никто меня не убедит, что это случайная перекличка со строчкой Державина:
«Я царь, я раб, я червь, я Бог».
Только вот не Бог, а бог…
Алексей Балабанов, который шел по лучу
Алексей Балабанов — культовый режиссер, сформировавший менталитет целого поколения российских зрителей.
Смертельный инфаркт достал его 18 мая 2013 года, в 54 года, в сестрорецком санатории, где он, конечно же, работал над новым сценарием.
Смерть и незавершенность — вообще своеобразный «творческий метод» кинорежиссера Балабанова. И дело не в незавершенных проектах, хотя их было много. Не был, например, закончен его фильм «Река» о колонии прокаженных в Якутии, обещавший стать вершиной его творчества — в автокатастрофе погибла главная актриса. В машине тогда был и сам Балабанов с женой и сыном, но его тогда пронесло мимо смерти. Так и не был поставлен фильм про инопланетян с Сергеем Бодровым — Бодров погиб под лавиной. А фильм «Американец» с Майком Тайсоном не случился из-за смерти самого Балабанова.
Однако незавершенность — художественная, социальная, этическая — видна и в тех картинах Балабанова, которые вышли на экраны, прославив его имя.
Смерть и незавершенность — они есть в любой его ленте. Что бы он ни снимал: криминальную драму 90-х годов XX или конца XIX века, или криминальную комедию — еще более трешевую и чернушную, чем драма. Или фильм об афганской войне, тяжело травмировавшей поколение периода упадка СССР, к которому принадлежал он сам. Или картина по рассказу Булгакова о наркотической драме молодого врача.
Везде смерть, везде патология, везде отступничество от жизненного предназначения человека. Везде бесовщина — или материализованная в мире, как в «Уродах и людях», или гнездящаяся в человеческих душах — как во всех остальных его вещах.
Но это ни в коем случае не личные извращенные предпочтения режиссера, как полагают многие простецы.
«Почему всегда, когда я кушаю, ты говоришь про дерьмо?»
Бабабанов сам совершенно очевидным образом страдал от «чернушности» своего творчества. Но отрешиться от нее не мог — потому что для художника истина всегда важнее собственной боли.
Не говоря уж о том, что именно на такой треш имелся в те годы мощный социальный заказ от сограждан, самая активная часть жизни которых пришлась на 80–90 годы XX века. Когда-нибудь историки объединят время конца СССР и начала новой России в общий период смуты и станут скрупулезно разбирать ее исторические, этнологические и социальные механизмы. Но и им, и далеким от исторической науки людям будет очень трудно поставить себя на место наших современников, осознать, что переход из одного типа общества в другой — не только перестройка социума, но и перелом человеческой личности.
Может быть, им поможет искусство. В том числе и фильмы Балабанова, как нам помогают понять внутреннюю трагедию людей начала XX века тексты Алексея Толстого, Михаила Булгакова, Ивана Бунина. Ведь именно благодаря им мы осознаем, что радикальная смена правил социальной игры, изменение «цвета времени» — травмирующее душу событие, способное многих свести с ума. Что в начале и XX, и XXI веков происходило в массовом порядке.