Павел Виноградов – Творчество (страница 45)
Зато меня привело в восторг множество остроумных и колких высказываний:
«Кто видел быков, баранов и интеллектуалов, тот поймет, о чем я говорю», «Сынок, ведь у тебя карьерный отец. Ты же погубишь всю будущность мою», «Глядя на воду над крышей, он бормотал: «Доворовались…», «Да ты интеллектуал, дери тебя медведь за ногу!», «заросли галстуков» и другие.
Адепты ледяной некрофилии
«…Сяду на горе в сонме богов, на краю севера», — так говорит в книге пророка Исайи денница, сын зари — Люцифер. Как известно, никуда он не сел, а упал на землю. Очевидно, тоже где-то на севере. С тех пор эта сторона света ассоциируется у людей с неким смутным, но могущественным злом.
Думаю, дело тут не в самой стороне, а в холоде. И, мне кажется, в мировой литературе нет добрых текстов, посвященных северу (или югу, если речь идет об Антарктике). Даже самые светлые повести Джека Лондона об Аляске содержат горькую начинку, в конце концов, приведшую автора к самоубийству.
Просто люди не могут жить в таком холоде, он замораживает не только тело, но и душу. Странствие в этой враждебной белой тишине — всегда путь в никуда, как в «Левой руке тьмы» Урсулы Ле Гуин. Но роман «Северное сияние ее глаз» вызвал у меня другие ассоциации: повесть Альберта Пиньоля «В пьянящей тишине», ненадолго ставшую мировым бестселлером. На первый взгляд, ничего общего между этими вещами нет. Даже места действия полярны: антарктический островок, на который высаживается разочарованный в жизни метеоролог, и русский север, по которому бредет в поисках увиденной во сне девушки мечтатель с юга. Но сходятся они в намеренно созданной тревожной и напряженной атмосфере. И — в холоде.
Холод не столько в воздухе, сколько в душах героев. По мере чтения текста Матюхина начинаешь понимать, что мистически-любовная линия — всего лишь повод для раскрытия авторского взгляда на мир. Взгляда жесткого, если не сказать, жестокого. Так и у Пиньоля чудовищная страсть героя к самке неких разумных земноводных хищников — повод для декларации авторского пессимизма в отношении человечества.
Думаю, с этой целью Матюхин расклинил текст вставными новеллами, герои которых четко рифмуются с героями основной линии. Мечтательные, похожие на гашишные фантазии или безумных рассказчиков Кобо Абэ, они совершают алогичные поступки в духе Паланика и наделены странными способностями. Ангел грусти, Муза светлая и Муза темная, девушка Инга, влюбленная в персонифицированную Судьбу, Человек, который любил умирать… Но по мере чтения скромное очарование потусторонности понемногу облезает с них, как нестойкая позолота, и открываются довольно неприглядные черты. Крылья Ангела, похоже, фальшивы, ингина Судьба оказывается пошлым плейбоем, а Муза учит писателя убивать.
И в тексте начинают прорываться сварливые злобные нотки нобелевской лауреатки Эльфриды Елинек:
«В замкнутом пространстве люди жмутся друг к другу, их спины, затылки, задницы соприкасаются. Они дышат друг на друга, их кожа теплая или холодная, мерзкая на ощупь. Они источают запахи пота, дешевых или дорогих духов, запахи только что съеденного завтрака, шампуня, которым с утра помыли голову. Проходит не больше минуты, и я чувствую, что задыхаюсь в этой мешанине запахов, меня тошнит от прикосновений, мне становится плохо от замкнутого пространства».
«О, эти люди!.. Развелось же вас в мире, как паразитов…», — явно авторское отношение, доходящее уже до прямых физиологизмов. «Хорошенько стошнить», «сплюнуть хорошенько прямо под ноги прохожего, и уже тогда почувствовать себя действительно хорошо» и так далее. Мизантропия достигает апогея в отвратительно правдоподобной сцене убийства бомжа.
Эта бесноватая депрессивность жителя современного мегаполиса тащится за героем, и будет преследовать его всю жизнь. Весь романтизм повести, заявленный изначально, убит ею наповал. Остается неприкрытое уродство жизни:
«Мелкая кривоногая влюбленность, что поджидает за углом каждого, бьет по голове и убегает».
Этого ли ищет герой в холодном мире?..
Написано все это весьма художественно, оттого еще сильнее тягостное впечатление. Ошибок и помарок очень мало, и они не портят умело сделанного текста. «Катя влюбилась по-крупному», «Катя почувствовала волну странного облегчения, зародившуюся где-то в глубине и стремительно разлившуюся по всему телу» — может быть, это не неудачные метафоры, а результат авторского увлечения фекальной символикой?.. И странный маршрут «пешего эротического путешествия», который выходит из Краснодара, идет по южным городам, потом следует аж до Питера, потом — обратно до Москвы, оттуда — во Владимир, и только оттуда — в городок Полярный (Мурманской области, надо полагать), думаю, проложен не в силу невежества автора в географии, а с целью еще больше запутать жизнь героя.
Концовка открыта, и это правильно: тут не может быть счастливого воссоединения влюбленных. Эта история безнадежна, и умиротворит героя лишь смерть. Потому квинтэссенция романа, на мой взгляд, — персонаж, который получал сексуальное наслаждение от собственного умирания:
«Это было в сто раз лучше оргазма, в тысячу — экстаза и в миллион раз круче любого земного наслаждения! Эти чувства невозможно описать. Нет слов в мире, чтобы определить состояние, в которое погрузили мою оболочку, оставшуюся без физического тела! Чувства эти скрутили меня, выжимая из сознания капли экстаза, превратив меня в дрожащий от наслаждения нерв, пульсирующее окончание, поглощающее оргазм за оргазмом».
Некрофилии чище этой я еще не встречал. В своем роде она совершенна. Но вот можно ли остаться с такими чувствами человеком — очень большой вопрос.
Скромное обаяние мертвечины
Автор явно кокетничает, когда сообщает, что писал эту вещь для отдыха. По замыслу и исполнению роман блистателен. Ну, почти.
Характеристики «не настоящий» и «бездушный» мир в приложении к фэнтези, обычно, являются уничижительными. Но не в этом случае, ибо, по всей видимости, автор такого эффекта и добивался. Повествование производит впечатление сложной постановочной игры, участники которой постоянно меняются ролями, добросовестно их отрабатывают и с облегчением или недовольно ворча, берутся за новые.
Еще больше напоминает это игру компьютерную, в которой разнообразные виртуалы, очень похожие на живые существа, но таковыми не являющиеся, делают все для перехода на новый уровень. Но и переход уровнем выше, и падение ниже вызывает эмоции отнюдь не у них, а у того, кто держит джойстик. И кто бы это мог быть для «Замка „Лето“»?.. Очевидно, автор, поскольку в теле романа такой персонаж отсутствует фатально.
По большому счету, это книга о Боге, Которого нет. Ибо невозможно считать таковым, например, главного героя, искусственно созданного бесполого монстра, наделенного способностью создавать таких же монстров. Формально автор назвал его правильно — Создатель, но по существу, это злая насмешка над самовоспроизводящейся машинерией жуткого мира.
Не может быть Богом и великий Зеленый Маг — он тоже плоть от плоти этого выморочного мира, не объект для него, а его субъект. И все прочие могучие существа никак не могут претендовать на эту должность. Хотя «создателей» там — яко песка морского. Но Бог-то может быть только один. И Его там нет.
" — То есть меня создал другой Создатель, не тот, что создал тебя?
— Выходит так.
— И создал меня для чего-то?
Он кивнул.
— Значит, я нужен Ему?
— Скорее — был нужен, — уточнил он, — ведь он оставил тебя.
— Также как твой тебя?
Он усмехнулся — улыбнулся.
— Примерно так«.
И тут у верующего человека возникает вопрос: если все эти чудовища — живые мыслящие существа, то откуда у них душа? И есть ли у них она вообще?
Вопрос тривиальный для фантастики, давным-давно оперирующей искусственным интеллектом. Однако ставится он очень редко — в силу дремучего атеизма большинства фантастов. Но в данном случае, как бы сам автор ни относился к вере, он поставлен — хоть и неявно. Впрочем, ответ на него предначертан: никакой души у них нет, ибо душа не может возникнуть из ошметков кадавров, мумифицированной плоти, каких-то протухших грибов — материала, который используют в своих омерзительных экспериментах здешние «создатели». Некому вдуть в этих зомби «дыхание жизни», вот и маются они, бедствуют, попадают из передряги в передрягу, составляют быстро рассыпающиеся альянсы, соединяются вновь, и бесконечен их бессмысленный декадентски-шедевральный танец по темным лесам и гнилым болотам.
Если вспомнить о теме конкурса, слова «истинные ценности» для «Лета» звучат издевательски. Все показанные автором человеческие эмоции выглядят мультяшными символами — рисованные персонажи проявляют рисованные чувства. «Любовь» Создателя к Белой, «ревность» Героя, «коварство» магов — все это хочется писать исключительно в кавычках. И даже финал, в котором главные герои, вроде бы, обретают человечность, не убеждает — по уже названной причине. Если у них нет души, человечность эта не истинная. А душу в обезбоженном мире им не подарит никто.
Призрачную надежду автор читателям и своим героям все же оставляет: выясняется, что мир «Лета» существует в постапокалипсисе, что он — всего лишь осколок нашей Земли, отделившийся от нее в незапамятные времена и с тех пор ведущий неполноценное существование во вселенной. И, может быть, когда-нибудь он воссоединится с большой землей, как собирается воссоединиться с ним его собственный осколок, в свою очередь, ушедший в автономное плавание. И обретет мир цельность, и обретет истинного Создателя. Но, честно говоря, как-то плохо верится в серьезность этого мира-матрешки.