Павел Виноградов – Творчество (страница 26)

Я чувствую горе от этой утраты, но не могу понять, кем он был для меня. Учитель? Пожалуй — сначала. Но я никогда, наверное, не достигну этого синтеза виртуозности рассказа, сарказма, благородного безумия и скрытой печали, который и есть творческое наследие Михаила Успенского. Да, честно говоря, и не хотел бы, потому что для него этот болезненный мир был континуумом, в котором существовала его душа. Можно сказать, он сам всегда жил «в ночь с пятого на десятое». Там и умер…

Друг? Тоже слишком сильно сказано. Да, «заболев» Успенским заочно, я вдруг обнаружил, что работаю с ним бок о бок — через кабинет в здании огромного красноярского издательского комплекса, который (он сам это признал в разговоре) был прототипом инфернального дома из «Ночи». Я был помощником корректора издания краевого комитета КПСС «Красноярский рабочий», а он редактировал (то есть, в одиночку делал) приложение к этой газете с сюрреалистическим названием «„Красноярский рабочий“ на объектах агропрома»…

Да, было общение, разговоры — не всегда трезвые, время такое — в том числе, и о литературе. Но я был пописывающим в общую тетрадку стихи юношей, а он начал публиковаться, когда я под стол пешком ходил, писал потрясающую прозу, постоянно ездил в Ленинград к тоже любимому мной Виктору Конецкому. Я звал его Мишей, но знал, что он был, пожалуй, самым ярким представителем знаменитой «Красноярской стенки». Может быть, Олег Корабельников не хуже, но он оставил литературу, а слава его, в отличие от Мишиной, не перешагнула границ Красноярска.

Однако, кажется, и Миша испытывал ко мне некоторый интерес, особенно, когда началась «перестройка» и я получил местную известность как один из лидеров радикальных политических «неформалов». Потом я уехал в Питер, а Миша остался в Красноярске, но его романы уже читали и обсуждали по всей стране даже далёкие от фантастики люди. Он и не был «чистым» фантастом, а настоящим, большим писателем. Да я и не признаю это советское деление литераторов на писателей и фантастов — в любом жанре пишешь или хорошо, или плохо. Он писал великолепно. Всегда.

Но, как не случайно — я убеждён в этом — возникло наше знакомство, так и не случайно было прервано. Он довольно часто приезжал в Питер, но нам ни разу не удалось встретиться. То я лежал со сломанной ногой, то пришёл на вручение ему премии братьев Стругацких, а он сам на церемонию не явился… В переездах с квартиры на квартиру потерялся подписанный им сборник его рассказов в «Библиотечке „Огонька“. Только на фотографиях в интернете я видел, как он неуклонно толстеет, а глаза его становятся всё печальнее.

Он почти не писал в последнее время, да и вообще за жизнь написал немного. Вёл мастер-класс юных фантастов, работал политическим обозревателем (Господи, Миша!..) в газете, которая в 90-х публиковала мои первые рассказы. Может быть, и хорошо, что мы не увиделись — наши пути разошлись. Он остался с диссидентами СССР и «неформалами» 90-х, а я — нет. Вряд ли бы сейчас мы нашли общий язык. Но политические разногласия — такая мелочь по сравнению с уважением и благодарностью, которые я испытываю к его литературе!

«Мой читатель умер, мне некому писать», — говорил он в последние годы.

Скорее всего, это просто отговорка, маскирующая глубокий творческий кризис. Вдова писателя убеждена, что умер он от депрессии. Возможно. Но его читатель жив и будет жить, пока люди читают русскую литературу, в которой Михаил Глебович Успенский останется навсегда.

Пассивно-агрессивная Ассоль

«Алые паруса» — самое известное, но не самое значительное произведение Александра Грина.

При этом широкие массы читателей из всего его творчества по большей части знают лишь эту повесть, ну и ещё роман «Бегущая по волнам». Эти выдающиеся произведения, похоже, обладают неким гипнотическим свойством: обычно они воспринимаются, как радостные гимны романтическим мечтателям. Между тем сам дух гриновского творчества отнюдь не романтичен и уж точно не радостен, что очевидно по многим другим, куда менее известным его произведениям, вроде «Дороги никуда», и особенно рассказам, по которым на излёте СССР был снят сюрреалистический «ужастик» «Господин оформитель».

При внимательном разборе и «Алые паруса» тоже не столь уж безоблачны. Хотя совершенно понятно, почему именно эту небольшую повесть («феерию» по авторскому определению) так активно продвигали в СССР, где Грин никогда не был особо в чести, а временами пребывал под прямым запретом. Ведь это произведение о революции — не социальной, конечно, но о той, которая происходит в сознании и побуждает человека разрушать все устои и ломать «скрепы» в погоне за безумной мечтой. Можно назвать её «любовью», «белым кораблём с алыми парусами» или «торжеством коммунизма под красными знамёнами» — суть не изменится. В любом случае герои «Парусов» — плоть от плоти «пламенных революционеров» ХХ века, мечтателей об идеальном мире, писавших вдохновенные стихи между расстрелами «контры»…

Безусловно, эсер-подпольщик Александр Гриневский разделял революционные идеалы — по крайней мере, в первой половине своей жизни. По поводу второй половины есть сомнения, однако, вероятно, к героям своей феерии он относился положительно. Но кто эти герои?.. Вот Ассоль — дочь человека, который ведь и правда своим бездействием покусился на жизнь местного лавочника. Да, тот был очень плохим человеком, из-за которого умерла мать Ассоль, и да, понять Лонгрена можно. Но ведь очевидно и его преступление.

Ладно, пусть для бывшего политического экстремиста Грина месть и убийство — это хорошо и достойно. Но посмотрим на поведение папаши в дальнейшем. Вместо того, чтобы выяснить у местного «фольклориста» Эгля, с какими намерениями он подкатывал в лесу к маленькой девочке, внушая ей яркие, но беспочвенные фантазии, Лонгрен поощряет уверенность дочери в том, что они сбудутся. И та безвольно плывёт по течению в ожидании алых парусов. А ещё я уверен, что вытерпеть притеснения и глумление сограждан ей помогает надежда расплатиться с ними когда-нибудь — когда её корабль наконец прибудет. Она же усвоила от папы, что месть — это хорошо, хоть и ждать её иногда нужно долго… Эта Ассоль не «корабельная», а «пассивно-агрессивная».

Правда, ничего бы она не дождалась, не случись в этом авторском мире Грэя — парня ей под стать. Своенравный юнец, наплевавшей на традиции своей семьи, бежавший из дома, а позже растративший её капитал и занимающийся, скорее всего, контрабандой. Ему кажется, что он с первого взгляда влюбился в спящую девушку, и он проворачивает трюк с алыми парусами — просто чтобы впечатлить своей предмет.

Автор оставляет за рамками повести вопрос, сколько эта выходка стоила и насколько сильно Грэй подставил ею своих матросов и, вероятно, компаньонов. Но девицу он, конечно, получил. Правда, повесть оборвана на кульминации и мы можем лишь пытаться представить, что будет дальше: когда непрочные шёлковые паруса в клочья порвет ветер, а «вечно ожидающая» Ассоль поймёт, что её любимый вовсе не принц, а не слишком богатый судовладелец с долгами и озлобленной командой. Думаю, тогда её агрессивность перестанет быть пассивной… Да и самому Грэю надолго ли хватит восторга и влюблённости? Как скоро он осознает, что зря выпил фамильное вино, которое следовало выпить в раю — ведь это вовсе не рай, а нечто противоположное.

Только не надо возражать, что это сказка. Нет, это даже не фэнтези — в отличие от той же «Бегущей по волнам». Такую историю вполне можно вывести из фантастической «Гринландии» в реальный мир, только там она выглядела бы не столь умилительно… И Грин не мог этого не понимать: он прекрасно знал боль и грязь жизни — чтобы уяснить это, достаточно прочитать его «Автобиографию». Меня вообще не покидает подозрение, что он вовсе не так уж восторженно относился к героям своей феерии. И что её ГГ — с одной стороны некий антипод автора (грин — зелёный, грей — серый), а с другой — отсылка к «Портрету Дориана Грея» Оскара Уайльда, где портрет прекрасного юноши старится и искажается вместо оригинала, девиантного негодяя. Только «портрет» гриновского Грэя наоборот — сама феерия, в которой тот вечно юн, прекрасен и благороден. Но каким бы он стал в жизни?..

Однако мне не хотелось бы создать впечатление, что я стремлюсь как-то опустить или принизить Грина и его творчество. Совсем нет: я считаю его одним из великих русских писателей XX века, а в юности просто его боготворил. Но он писал именно то, что писал.

Юкио Мисима — зачарованный смертью дьявол

Даже для парадоксального с точки зрения европейцев японского мышления Юкио Мисима выламывается из ряда писателей Страны восходящего солнца.

Не только современных ему, вроде его учителя Кавабаты Ясунари, отодвинувшего Мисиму от Нобелевки, но и давних, ещё не затронутых влиянием мировой литературы. Хотя, с другой стороны, в прозе Мисимы вся литературная традиция Ямато на месте: от красиво опадающей сакуры до смертоносного блеска меча. Упоённое любование эфемерным великолепием мира, и страстное желание великолепие это разрушить, отражённое в самом значительном романе Мисимы «Золотой храм».

Он записывал свой псевдоним иероглифами, которые можно прочитать ещё и как «Зачарованный смертью дьявол», и действительно был поистине одержим смертью. Этой темой наполнена вся японская культура, но в прозе Мисимы она особенно очевидна — наряду с чисто японским преклонением перед красотой жизни, природы, культуры…