Павел Виноградов – Четвертый кодекс (страница 15)

То, что Дябдар представляет глубины, беспредельно далекие от земли с ее тайгой, оленями, рекой, людьми и духами, для Федора Копенкина было непреложным фактом. Все духи сотряслись от ужаса — как и люди — когда Великий Змей в сильном гневе пал на землю. И схожее потрясение уже старый Федор испытал, когда прошлым летом пасть Дабдара разверзлась на него из обычного русского мальчика по имени Женька.

Он бы и хотел объяснить его наставнику, в чем тут дело, но тот все равно ничего не понял бы. Надо быть видящим, как Федька, чтобы по полунамекам, но, главное, по леденящему ощущению присутствия космических сил, передать то, что ему тогда открылось. Потому он бормотал профессору что-то про мугды и ненго, с отчаянием сознавая, что производит впечатление дурачка.

Он не мог не камлать тогда, хотя понимал, что это будет самое трудное камлание в его жизни. Нет, ничего он тогда не понимал... Потому что то камлание стало для него смертельным.

В какой-то момент перед ним предстала вся безумная судьба существа, которое сидело в его чуме в образе парня с изуродованным лбом — растянутая во времени и в пространстве, замысловато закрученная в космических безднах. Федор уже и сам не понимал, мальчик перед ним или божественный Змей, сияющий, безжалостный, беспредельно могущественный, вальяжно развалившийся по всем трем мирам.

Но мальчик тоже был там. Где-то в этом грозном великолепии, постигнуть которое человеческий разум бессилен, маялась и плакала испуганная потерянная душа. И долгом Федора было спасти ее от поглощения радужным сиянием Небесной реки, влекущем ее к красной звезде Холбон. Федор чуял — нет, уже знал, что сияние это скрывает за собой великий мрак, поджидающий в засаде весь мир, чтобы наброситься и пожрать его, словно голодная рысь зайца.

Но шаман никак не мог разыскать душу мальчика. Он уже стал разбрызгивать свою кровь по всему пространству — она расходилась по нему причудливыми лохмотьями, словно оленья кровь в горячем чае. Впрочем, кровью она только казалась, на самом деле это была его жизненная сила. Духи жадно пожирали ее, но помогать не спешили.

Потеря энергии, путешествие по мирам, столкновения с духами, лицезрение грозных или испуганных богов страшно утомили Федора. Он уже из последних сил сам пытался выбраться из пестрых нитей бесконечности, когда почувствовал присутствие кого-то совсем чужого и сильного.

Не дух, не мугды и не бог. Но и не человек. Шаман, но... не шаман. Видящий. Очень могучий. Его присутствие Федор ощутил, как упавшую в быстро текущую речку огромную гранитную глыбу, перегородившую ее бег, мертвенно неподвижную и враждебную. Чужой шаман словно выталкивал его из всех миров на обочину мироздания.

— Эй, тут кто? — встревоженно позвал Федор.

Его голос в астральном пространстве стал тяжелым и грозным, как медвежий рык.

— Ты кто? Ты здесь зачем? Эй, эй, эй, зачем пришел? Чего надо? — ревел Федор.

Ответ пришел отовсюду и чуть не раздавил его.

— Орел!

И действительно, в безразмерных безднах космоса перед ним возникло нечто похожее на великого орла, заполонившего собой бесконечность. Черные крылья обнимали все три мира, а белообразная грудь ослепительно сияла. И в это сияние душу Федора властно тянуло, словно железную пылинку к могучему магниту. А надо всем этим вращался и ворочался, подобно гигантскому колесу, огненный глаз, обозревающий — шаман ясно осознавал это — все сущее во всех закоулках всех миров.

Федор знал, что это такое — Великая пустота, о которой толковали ламы в дацане, сатана, которого проклинали русские попы. Для Федора же это был Хальги, противник духа жизни Сэвеки — питающаяся душами нежить, абсолютное небытие и вечный ужас, неописуемый, несущий окончательную смерть.

Шаман понял, что совсем пропал, и приготовился исчезнуть. Ни милости, ни снисхождения от этого существа ждать не приходилось.

Однако тут от сияния на груди чудовища отделилась яркая песчинка и понеслась по направлению к шаману. Когда она приблизилась, Федор увидел, что это светящееся яйцо, состоящее из ослепительных, все время двигающихся жгутиков.

Шаман понял, что видит своего противника и испытал облегчение, поскольку сражаться придется все же не с Орлом, бой с которым совершенно бесперспективен.

Сияющее яйцо подплыло совсем близко, и контуры Орла растворились в его свете.

Теперь перед Федором был огромный полуголый бронзовокожий человек в накинутой на плечи пятнистой шкуре какого-то зверя — вроде рыси, только больше. Оскаленная голова чудовища служила незнакомцу шлемом. В руке он сжимал длинную плоскую палицу, края которой матово отблескивали зазубренной стекловидной кромкой.

Лицо противника ничего не выражало, глаза были совершенно неживыми — словно узкие щелки в космическую пустоту. Но Федор знал, что через эти щелки его внимательно рассматривает Нечто.

Шаман не знал, каким оно его видит. Возможно, тоже сияющим яйцом — так выглядит любой человек в особом зрении видящего. Или молодым охотником с длинной острой пальмой в руках. Это не имело значения — на таких уровнях существования битвы происходили без помощи мускулов и оружия, которые здесь были лишь фантомом.

— Зачем ты здесь? — прорычал Федор.

— Я пришел к мальчику, — ответил незнакомец.

Голос его был сильным, но монотонным, словно вещал покойник. И по-прежнему раздавался отовсюду, хотя был не настолько устрашающим, как у Орла — все-таки, в нем угадывалось нечто человеческое.

— Ты хочешь забрать его?

Федор выставил пальму. Он не мог отдать мальчишку — иначе, какой же он шаман...

— Я хочу только поговорить с ним, — бесстрастно ответил противник, но тоже взмахнул палицей, приготовившись к броску.

— Нет! — заревел Федор, атакуя.

Его удар был мощным и беспощадным. Пальма должна была прошить противника насквозь. Но — не прошила. Тот отскочил, одновременно взмахнув своим оружием. Федора словно могучий порыв ветра отбросил.

— Нам незачем драться, — произнес незнакомец. — Я поговорю с ним, а потом уйду.

— Ты хочешь его забрать! А я не дам! — крикнул Федор, вновь атакуя.

На сей раз пальма проткнула плечо чужого, хлынула кровь. Она так же, как кровь Федора, лохмотьями висла в здешнем невероятном пространстве, но была не красной, а иссиня-черной.

Похоже, противник начал свирепеть. Он схватился за рану. Сила перестала истекать.

Поглядев на Федора еще более сузившимися глазами, он прошипел:

— Я сильнее. Тебе не выстоять.

Федор и сам знал это — он до того потерял слишком много силы. Кроме того, был стар, утомлен и напуган Дябдаром. Но он почему-то обязан был продолжать сражение. Сам не зная почему, был уверен, что от этого никуда не уйти, иначе все будет очень плохо.

Он вновь атаковал, пытаясь на сей раз разрубить противника. И тут пальма в его руках обратилась в совершенно неожиданный предмет. Народ Федора называл его локоптын и вешал на нем жертвы духам. А луча называли его кирэс, и на нем висел их Бог.

Федор, хоть и был крещен заезжим попом, до сих пор не понимал, как это Бога можно повесить на дерево и убить. И почему он после этого Бог. Он чувствовал важность этих обстоятельств, но они были для него непостижимы.

И он никогда не видел русского Бога в своих скитаниях по верхнему и нижнему миру. Хотя других богов видел немало — и не только богов эвенков, но и многих других, о которых порой и не слыхал.

Но теперь в руках его — может быть, в самом важном поединке за всю его жизнь — был кирэс вместо оружия. И Федор ударил противника им.

Тот страшно закричал. Его крик пронесся по всем мирам, и духи с богами вновь сжались от ужаса. Лицо чужого исказилось от безумной ненависти. Кирэс вошел в его тело, и оно начало распадаться.

Федора переполнило злобное торжество победителя. Он глумливо расхохотался и поднял кирэс для еще одного удара. Но тот снова обратился в пальму, которая вдобавок переломилась посередине.

А распадающийся противник, бившийся в конвульсиях, взмахнул своей палицей — и просто перерубил Федора.

Треть тела шамана с головой, плечом и рукой, все еще сжимающей сломанное древко, плавно отделилась от остального и поднялась. Хлынувшие потоки крови заполнили собой пространство, подобно чудовищным гирляндам — так густо, что Федор, с удивлением разглядывавший свой обрубок внизу, больше не видел своего противника.

Федор вдруг оказался в безграничной заснеженной тундре. Теперь он был здоров, не ранен и предстал в своем обличии среднего мира — невысокого худощавого старика с морщинистым лицом, большим лбом и пронзительным взглядом из-под густых сросшихся бровей. Он стоял, кутаясь в старый плащ, выменянный у русского геолога за пыжиковую шкуру. Распущенные длинные седые волосы бились по ветру.

Он пребывал посередине бесконечной пустыни и понятия не имел, что делать. Стоял страшный холод — Федор был привычен ко всяким морозам, но такого не испытывал никогда. Его волосы очень быстро заиндевели и образовали над его головой что-то вроде прозрачной переливающейся короны.

Он очень хорошо знал, куда попал — в загробный мир буни, возврата откуда нет и быть не может.

Федора охватило отчаянье.

Издалека донеслось побрякивание бубенца — кто-то ехал на олене. Федор до боли вглядывался в белую равнину, но не замечал никого — хотя бряцание становилось все ближе.