Павел Смолин – Севастополь (страница 2)

— Свиньи! — ответил боец слева.

— Свиньи! — кивнул Реваз. — А свиней мы режем!

Бойцы засмеялись.

— Командир! — Реваз увидел меня, расплылся. — Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб — черствый, зато от всего грузинского сердца!

— Спасибо, — улыбнулся я. — В другой раз. Доклад.

Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.

— Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов — на два-три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.

— Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, — я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.

— А как же, дорогой! — он снова расплылся. — Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт — всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.

Посмеялись.

— Севастополь, мужики, — посерьезнел я. — До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?

Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.

— Кто не читал, дорогой? — риторически спросил Реваз и развел руками. — Портрет видел — уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.

Первое отделение — тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами — чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний — будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.

— Ну как? — спросил я Демина.

— Командир, — он вынул трубку, выпустил колечко дыма. — Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Знаете, кто Севастополь… — подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.

Когда я собирался уходить, из-за угла вышел Мальцев.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — козырнул первым.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — отзеркалил я.

— Как настроение, бойцы? — спросил он, окинув отделение взглядом. — Готовы повторить подвиг великого русского писателя?

Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.

— Украду у тебя про Толстого, — улыбнулся Мальцев.

— Вы же коммунист, — укоризненно покачал головой я.

Улыбка сузилась, я добавил:

— Не «украду», а «обобществлю».

Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.

К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова — я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас — вечер семнадцатого декабря, и можно час-другой передохнуть.

Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл — к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней — братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.

В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек — тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу — последнее «прощай».

У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.

Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.

Колька стоял перед могилой. Что-то говорил — тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово — то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что-то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.

Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.

На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.

— Привет, Саш, — тихо поздоровался. — Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.

Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где-то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.

Глава 2

Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера — немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.

Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном — после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.

— Калюжный! — крикнул я в грохоте.

— Тут! — отозвался он из соседней щели.

— После обстрела — полезут плотно! Передай по отделениям — всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!

— Передаю!

По цепочке пошло — вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут — долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения — я слышал, как Дёмин что-то проорал своим, и потом — тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.

Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул — вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено — с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.

— Воздух!!! — заорал я.

Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля — вернее, камень — содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций — пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.

В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут — полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине — звон в ушах, дым, кашель. И — сразу же — крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.

Пехота пошла.

— Взвод! К бою! — заорал я, вскакивая к амбразуре.

Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью — вторая. Тройка — с ручными пулеметами.

Серьёзно пошли.

— Без команды не стрелять! — напомнил я. — Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!

Двести метров. Сто пятьдесят.

В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь — двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу — и доверяю командирам отделений.

Сто двадцать метров.

— Огонь!!!

Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.

Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.

— Держать темп! — орал я. — Не давать подняться!

Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку — между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения — классика, самое слабое место любой обороны.

— Реваз, держишь⁈ — крикнул я влево.

— Держу, командир! Но их много! — ответил мне и скомандовал своим. — Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!

Слева пошли взрывы — второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается — их тупо очень много. Реваз держал, но я видел — долго не удержит. Если они продавят стык — выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.