Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 21)

— Теперь — вторая, — я подсел. — Давай пополам.

Мы набивали вдвоём. Зыков сидел рядом и читал вслух листовку, которую утром сбросили с самолёта, — голосом Гмыри, потому что своим это читать было нельзя. В листовке было про то, что Могилёв окружён, что сопротивление бесполезно, и что пропуск предъявлять любому немецкому солдату.

— Складывай, — Шилов забрал листовку. — Бумага.

— На что?

— На курево. Гладкая.

Он ушёл с ней куда-то и вернулся через час без листовки, но с мешочком сахара. Кускового.

— У кого лежал?

Он оценил постановку вопроса.

— У санитаров. В обозе. У них мешок. Я — горсть. Они не заметят.

— Заметят.

— Ну, заметят. Что они — пойдут на пулемётную роту жаловаться?

— Пойдут. К комиссару. А комиссар — ко мне.

Он подумал.

— Так ты им скажи, что это ты.

— Что — я?

— Ну — взял. Ты же ефрейтор.

— Нихера ты придумал!

Гринюк, не поднимая головы от ленты, хмыкнул. Первый раз за неделю.

Комиссар позвал в тот же вечер, и я шёл к нему, как школьник к директору.

Блиндаж был тот же — дверь на ящиках, две лавки, лампа. Чайник стоял на столе, и в кружке была не морковь. Пахло веткой. Вишнёвой.

— Садись. Пей.

Я сел. Отпил. Горько, кисло, горячо.

— Вишня?

— Ветки. Морковь кончилась. — Он подвинул бумагу. — Пиши.

— Что?

— Ведомость. Пулемётная рота. Сколько исправных, сколько лент, сколько людей. По расчётам. Зайцев напишет то же самое, но Зайцев напишет так, как хочет, чтобы было. Ты напиши, как есть.

Я взял карандаш. Написал. Шесть «максимов» было, четыре осталось, один без замка, один без щита, щит — не потеря. Расчётов — три из шести. Лент — четырнадцать на четыре пулемёта, из них девять набиты сами, из винтовочных цинков. Людей — по фамилиям.

Он прочитал.

— Про сахар не пишешь?

Я допил. Поставил кружку.

— Товарищ комиссар, это я взял. Горсть. У санитаров.

— Санитары сказали — мелкий.

— Пригнулся.

Гурьев долго смотрел на меня, потом отодвинул ведомость.

— Так. Двадцать пятого, ночью, полк выходит. Приказ дивизии. Через Днепр, на восток, к Чаусам. Мостов нет. Переправа — где найдём. Пулемётная рота идёт с батальоном, и я иду с ней, потому что комбат — в санбате, а санбат — тоже идёт, и ему положен свой комиссар.

— Есть.

— Станки не берём.

— Товарищ комиссар…

— Довнар. — Он это произнёс так, что я замолчал. — Станок — сорок кило. Через реку ночью, под миномётами, с ранеными. Тело — двадцать. Тело берём. Станок — в воронку. Ленты — сколько унесёте. Ты меня понял?

— Понял.

— Хорошо. — Он налил ещё. — Про сахар. Мелкому скажи — пусть у санитаров больше не берёт. У санитаров сахар — для тех, кто без ног. Пусть у меня возьмёт. У меня есть.

— Есть?

— Есть. — Он достал из-под стола мешочек. Кусковой. — Отдашь. Скажешь — от комиссара, за лист бумаги, который он вчера у меня со стола спёр. За хранение таких листков трибунал, кстати, на самокрутки быстрей дербаньте.

Я вспомнил, что недавно Зыков с уморительным акцентом зачитывал нам немецкую листовку с призывом сдаваться в плен ради трехразового горячего питания. Вот откуда взялась.

— Поговорю с пригнувшимся собой, товарищ комиссар, — пообещал я.

— Поговори, — благодушно покивал он.

Двадцать четвёртого пришёл Кожемяко и сел у дзота на ящик, положив MG-34 на колени.

— Довнар, патронов к нему нет.

— Нет.

— Гусев забрал все, что были. Остальное я расстрелял двенадцатого.

— Знаю, товарищ лейтенант.

— И станка не будет. Комиссар сказал.

— Сказал.

Он посмотрел на пулемёт, и на его лице была мука.

— Двенадцать килограммов. Без патронов.

— Ну, товарищ лейтенант, у Баранчука Нюра тоже без патронов, а он её не бросает.

Он снял очки. Протёр. Надел.

Шилов подошёл вечером, когда стемнело, и присел рядом со мной на корточки, как присаживаются, когда сейчас скажут что-то, чего не хотят говорить громко.

— Федь.

— Ну.

— Лейтенантский пулемёт. К нему патроны есть.

— Где?

— На поле. В третьем танке. Который у пролома. У них там тоже пулемёт, я видел, торчит. Значит, и коробки.

— Васька, на поле мины. И их дозоры.

— Я знаю.