Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 2)

— Пулемётчик Федя, — повторил он. — Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.

Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.

— Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, — карандаш обвёл там, где дымило, — это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.

— Через два часа нас тут быть не должно.

— Да. — Карандаш пошёл на восток, через зелёное. — В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом — Столбцы. Там наши. — Он помолчал. — Я думаю.

— Сколько?

— Тридцать два километра.

Я посмотрел на его ногу. Он тоже.

— Довнар, я не дурак. С ногой — это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт — единственное ценное, что у нас есть. Вы — единственный, кто с ним умеет. Прокудин — единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.

Вятка засопел.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? — козырнул я.

— Разрешаю.

— Полуторка эта — наша была?

— Наша.

— А что в кузове?

Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.

— Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?

— Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.

— Пустая?

— На донышке.

Я встал.

— Вятка, пошли посмотрим.

— На бочку?

— На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.

Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом — консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.

— Штабное имущество, Вятка.

— И че?

— Имущество всегда штаб переживет — подумай на досуге о величии этой мысли.

Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял — не подумает.

Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.

— Федь. Ты чего?

— Тачку делаем.

— Чего?

— Тачку. Лейтенант на ней поедет.

Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.

— Не поедет. Она круглая.

— Она — колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь — ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.

Он думал. Долго.

— Жердей нету.

Я показал на сосны.

— Топора нету.

— Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.

— Дырки в бочке чем?

Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.

— Ладно, — сказал он и встал. — Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.

— Скажу.

— Спорить будет.

— Пусть. Он учитель, ему положено.

Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.

Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.

— Довнар, это нарушение приказа.

— Так точно, товарищ лейтенант. — Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. — Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.

— Я приказал вам идти.

— Мы и пойдем. — Я кивнул на бочку. — Мы — пойдем, а вы — поедете. В армии это называется «на транспорте».

Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.

— Прокудин, а вы чего сопите?

— Смеюсь я так, товарищ лейтенант.

Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.

— Довнар, вы всегда такой были?

— Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.

— Видел.

— До кузова я, говорят, молчал. — Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. — Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.

— Которая целая?

— Которая не ругается, когда трогаешь.

Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.