Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 12)

— Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.

Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.

— А это?

— Личное оружие.

Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:

— К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.

Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил — он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.

— Ефрейтор?

— Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.

— Федя. — Он попробовал это, как воду. — Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.

— Первое и второе — правда.

Он отпил с образцовым покерфейсом.

— Лейтенант — к комбату, вон он орёт. Ефрейтор — в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.

— Какая?

— Бумажная.

Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.

— Твой — третий слева.

Третий слева был плох. Не сломан — сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.

— Люди, товарищ старшина?

— Людей нет. — Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. — Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали — лежит где лежит. Столяр был хороший — сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.

— Что за мелкий?

— У артиллеристов сидит. Под охраной.

— За что?

— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.

Он ушёл. Вятка поставил коробку.

— Чето мало нас,

— Ты да я.

— Как под Лидой.

— Как под Лидой. Пошли богатеть.

У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.

— Вы — который пулемётчик Федя?

— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?

— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.

— О как! А что умеешь?

— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».

— А руками?

— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».

Вятка засопел. Я — нет.

— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.

— Ну-ну, — фыркнул он.

Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.

Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.

Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.

— Кто старший?

Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.

— Твой, что ли?

— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?

— Ведро взял. Вон стоит.

Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.

— Надпись чья?

— А я знаю? Замазана же.

— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.

— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.

— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.

— Какая ещё бумага?

Я достал огрызок карандаша и листок.

— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.

Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.

— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.

— Есть брезент, — подал голос мелкий.

— Где?

— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.

Чует свободу.

— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.

Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.