Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 36)

— В пятничном новостном тележурнале.

Все, теперь можно домой идти. На голодный желудок — оказалось, что в последний день не кормят. Шагая к гардеробу и не пытаясь догнать ушедшего вперед Диму, я потихоньку начинал чувствовать радость. Выиграл! Кандидатский балл выиграл! Между простым первым разрядом и КМС — огромная пропасть! Да, КМС — это еще не звание, а финальный разряд, и даже его я еще не заслужил, но теперь я знаю, что могу побеждать. Сам, своей головой!

— Сомин! — внезапно раздался за спиной главного судьи.

Вдоль позвоночника пробежали ничем необоснованные мурашки — не отберут же балл? — и я обернулся.

— Задержитесь на минутку, — махнул мне рукой Юрий Степанович и вернулся в зал.

Делать нечего — пришлось идти.

Все трое судей с невесть откуда нарисовавшимся Гордеевым стояли у доски, за которой мы с Димой посидели в конце.

— Эту задачку мы знаем, — пальцем обвел зону Диминой загадки Гордеев. — А твою — нет, — обвел другую.

— Сами придумали, или видели где-то? — добавил Юрий Степанович.

Стоп, если никто из судей задачку мою не видел, значит с большой долей вероятности она или совсем древняя и львиную долю XX века была забыта, или — более вероятно — сама по себе еще не придумана. И я ну вообще не помню, откуда ее взял. На всякий случай отвечу так:

— В сквер возле театра Пушкина как-то пришел, шахматистов искал. Взрослых не нашел, но пара младшеклассников играла. Бестолково, конечно, не по правилам. Я посмотрел и дальше пошел, а потом в голове будто щелкнуло — позиция-то интересная на доске у них, годится на задачку, если пару лишних фигур убрать.

— Знакомо, — хохотнул Юрий Степанович. — Иногда как щелкнет… — он неопределенно показал рукой. — Все, не задерживаем вас больше, Сомин. Иван Сергеевич, хотите попробовать решить первым? — обратился к Гордееву.

Под осуждающим — «ты выпендрился, а мне — решай!» — взглядом тренера я снова вышел в коридор и на всякий случай пошел быстрее, чтобы не успели позвать: сами-то бутербродами питались, а у меня с утра ни росинки!

Если при дневном свете исторический центр плюс-минус похож на самого себя из моего старого времени, ночью он больше похож на самого себя из прошлого. Мало фонарей, вместо вывесок — свет в окнах и редких витринах. Почти нет иллюминации, а фарами светит только редкий служебный и общественный транспорт. Победа пьянила. Не сама по себе, а гораздо более ценным — перспективами потенциально безоблачного будущего. Шахматная карьера, немного знаний о том, когда и каким путем пойдет страна в будущем… Слишком мало, чтобы изменить мир, но более чем достаточно, чтобы хорошо устроиться самому без нужды «ворочать», следом пристроив всех, кому я хочу лучшей доли. Другие… Другие пусть думают сами — я не герой, я просто не хочу встретить старость разбитым, и хорошо понимаю, что большие повороты истории от одного человека зависят только в сказках и школьных учебниках истории.

От начатого имперской и законченного советской властью, выстроенного в околоегипетском стиле краеведческого музея до улицы Маркса. Далее — до проспекта мира, и по нему, мимо дома быта, до перекрестка. Дальше — на улицу Ленина, с заходом в почтовое отделение:

— Здравствуйте, телеграмму отправить нужно.

Мне выдали бланк, и я сел его заполнять при помощи привязанной ручки, постаравшись донести все, что нужно, покороче:

— «Выиграл. Новости. Пятница. Вечер».

— Сорок копеек, — сосчитала слова женщина за конторкой.

— Не шестнадцать? — удивился я.

— Читать не умеете, мужчина? — возмутилась она, указав на висящий на информационном стенде машинописный лист.

Ну да, не получится сэкономить — «оплата взимается не меньше, чем за десять слов».

— Извините, — почувствовал я неловкость. — Можно я еще шесть слов допишу тогда?

— Допиши еще шесть, — вернула мне бланк дама и вернулась к беседе с коллегой. — А потом он мне говорит — Людка, мол, своему носки вяжет, а я — криворукая! Ты представляешь?

— Какой козел! — поддержала та.

Ну а я думал над тем, как получше распорядиться десятком слов.

— «Первое место. Новости вечер пятница покажут. Приз кандидатский балл. Юра».

Подумав, решил пожертвовать «покажут», добавив «скучаю» перед «Юрой». Подумав еще немного, убрал и «Юру», потому что отправителя и так видно, а добавить после «скучаю» «целую» показалось правильным.

Пробежав по бланку глазами, дама буркнула:

— Угу. Пятьдесят две копейки.

— Опять не сорок? — удивился я снова.

— Точки уберешь, неуч, будет сорок! Для кого разместили? — раздраженно указала на стенд еще раз.

— Извините, — изобразил я стыд. — Можно без точек?

— Можно, — буркнула она, остывая.

— А когда дойдет? — рискнул спросить я. — Тут с полста километров.

Вздохнув с видом «ах, какая я добрая!», дама ответила:

— Завтра к обеду дойдет. Это не срочная. Срочная — часа через три. Восемь копеек за слово.

— К обеду нормально, — решил я не переплачивать. — Спасибо.

— Угу.

Привыкаю к советскому сервису! Улыбок почти не встретишь, пожеланий добрых — тем более, но дело делается, а это, как ни крути, главное. Вернувшись на улицу, я пошел дальше, перебирая мелочь в кармане куртки. Дома, в комнате, лежит пятнадцать рублей заначки на всякий случай. В кармане — три с лишним рубля мелочью, и это без учета бумажной «трешки» в нагрудном кармане. Стипендию ноябрьскую (или «за октябрь», тут каждый сам выбирает) я из-за турнира пока не получил — в кассе институтской меня дожидается. Юрины родители мне строго-настрого велели до Нового года (хотя бы) ничего им не дарить, поэтому половину могу смело потратить на себя. Может в кино или кафе-мороженное кого-нибудь пригласить? Подумаю, а пока в гастроном зайду, обменяю наличность на праздник для соседей. Безалкогольный!

В гастрономе было тихо. Между отделами задумчиво бродила пара рабочих, три дамы и четверка бабушек. До этого я здесь только хлеб покупал, но приметить где и что успел, поэтому справился быстро. Колбаса «Докторская», четыреста граммов — рубль десять. Кусается, блин — на такую толпу это по бутерброду-полтора каждому. Ничего, полакомиться хватит.

Дальше — сыр. «Костромской», на рубль получилось триста с хвостиком граммов. Тоже кусается, но что поделать — продукт высокого передела. С бутербродами разобрались, теперь нужно подумать про салат. Яички вареные у нас с утра остались, стандартный набор овощей всегда в наличии, значит можно сделать «Мимозу». Консервы… Во, сайра — вечная классика! Пятьдесят пять копеек. Точно, майонез еще. «Провансаль», в стеклянной банке на 250 грамм, пятьдесят пять копеек. Ничего себе! Ладно, этой баночки не на раз хватит.

Теперь нужно что-то к чаю. По шкафчикам в общаге довольно много всего раскидано, ребята не жадничают, но я же проставляюсь — здесь, как и в любом другом деле, филонить нельзя, мы с Димой на этом давно сошлись. Четыре универсальных лимонада по двадцать две копейки, сверху — две бутылки любимого не всеми «Дюшеса» с той же стоимостью. Конфеты… Пусть будет «Коровка», она всем нравится, а в вазочку конфетную ребята с девчатами точно своего добавят. Триста граммов, сорок пять копеек. Печенье «Юбилейное», тридцать шесть. Итого — пять рублей тридцать три копейки за классическое «почти все деньги оставил, а жрать-то по сути и нечего». Кое-что в этом мире совсем не меняется.

Шагая к общаге, глубоко вдыхал холодный вечерний воздух, с удовольствием заглядывал в окна, специально от таких умников плотно занавешенные, и улыбался редким прохожим, которым до меня не было никакого дела. Жизнь прекрасна!

В арку нашего двора я входил кривым (не служил) строевым шагом, потому что сегодня она для меня триумфальная. Перед решающим шагом дыхание замерло, я широко поставил ногу и потерял равновесие. Побалансировав под звон бутылок в авоське (всегда с собой беру, как и все — авось пригодится), я выпрямился и тихо засмеялся в уютную темноту двора, отступающую у крылечка, над которым тетя Клава включила лампочку.

Точно! Грамотка из портфеля — в руку:

— Первое место, теть Клав! — с улыбкой помахал вахтерше грамотой.

— Во, стоило пить бросить — сразу первое место! — обрадовалась она, не отрываясь от вязания. — Подойди-ка, дай посмотреть.

Когда я подошел, тетя Клава завязала последнюю петельку рукава свитера, аккуратно положила его на стойку и взяла грамоту.

— Не наврал, — вынесла вердикт, отдала мне грамоту и неожиданно попросила. — Постой-ка, — взяла свитер и протянула мне. — Ну-ка примерь, вроде должен подойти.

— Вы чего, теть Клав? — удивился я.

— Примерь-примерь, — качнула она свитером.

Сложив покупки у стойки, я снял куртку, положил ее на стойку, следом снял связанный Юриной мамой свитер и примерил теть Клавин. Помахал руками, попрыгал, покрутился.

— Впору, — удовлетворенно кивнула вахтерша. — Носи на здоровье, Сомин, как памятник победы над алкоголизмом.

Приятно. Очень-очень приятно почему-то, словно не в благодарность за подарки и молоко «по семнац» свитер получил, а как знак признания самой системы, аватаром которой является тетя Клава.

— Спасибо большое, — развел я руками. — Приятно так, что слов нет.

— Вот и не говори ниче, — махнув на меня рукой, вахтерша вернулась на свой стул и включила в розетку электрический чайник. — Ты, Сомин, болтун, прохиндей и алкаш, но люблю тебя отчего-то. Иди давай, не то отберу!