Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 22)
Половина десятого.
Глава 12
Открыв глаза, я машинально протянул руку к будильнику, но не донес — незачем, воскресенье. Солнышко за окном успело встать, на подоконнике снаружи сидела пара жирных голубей, в комнате — никого. Половина девятого, и я отлично выспался после вчерашнего дня — возвращаться домой после многочасовых заруб в шахматы уже привычно. Формально — внутренний турнир, по факту — уже подготовка к турниру межвузовскому. Второ- и третьеразрядники временно разжалованы в зрители вокруг нашего с Димой стола. Шесть партий. Три мои победы, две ничьи, и одно мое поражение — «старожил» смог утопить меня в маневрах. Растет, но расту и я.
Но это — потом, а в начале секции Гордеев быстро прогнал нас по турнирной сетке. На турнире присутствовала пара мужиков из Красноярского спорткомитета — это позволило присудить мне первый разряд и запустить процедуру оформления документов. Жду.
Поднявшись с кровати, я сделал гимнастику и сходил умыться. Вчера был поход в общественную баню, который я пропустил из-за шахмат. Ничего — в институте, в раздевалке спортзала, душ есть, и заранее готовый к задержке до темноты я помылся там, заодно «пробив» через Гордеева возможность делать так почаще. Не знаю, как выкручивается народ, но мне себя мокрым полотенцем протирать и голову в раковине мыть надоело — я привык ходить в душ каждый день.
Одеваясь, я поежился — надо бы за учебу засесть, потому что пока я в шахматы играю, нагрузка копится — потом поморщился и волевым решением выбрал лень: неужели я не заслужил нормального выходного? Это — не безделие, это — восстановление внутренних сил перед неделей, когда я плотно засяду за учебу! Точно засяду — прямо с понедельника! Встряхнувшись, я отправился на кухню завтракать в отличном расположении духа.
— Утро! — поприветствовал я сидящую за столом и что-то записывающую в тетрадку Иру и чистящую картошку Люду у раковины.
— Утро, — первой отозвалась вторая.
— Привет, — поздоровалась староста.
Я подошел к нашему шкафу, открыл дверцу, увидел на пустой полке бумажку с Витиным почерком: «закрома пусты», и вспомнил, что сегодня моя очередь покупать хлеб. Мелочь на него в комнате, в банке из-под тушонки — скидываемся поровну, и Костя по этому поводу комплексует: съедает-то больше всех, и от этого в первых рядах вписывается в любую околокухонную работу. Честный.
Так, чем бы позавтракать…
— Если хорошо попросишь, могу и на тебя пожарить, — дружелюбно предложила Люда.
— Зажрался я, картошка не лезет, — честно признался я. — Вон, кашки рисовой себе сварю. Если хорошо попросишь, могу и тебя угостить.
Посмеялись, я налил в кастрюльку воды, поставил на огонь и спросил:
— Как дела, девчат?
— Пока не пьешь — хорошо, — не отрываясь от записей подколола Ира.
Посмеялись еще.
— А у тебя? — спросил я Люду.
Девушка опасливо ссыпала картошку в оглушительно зашкворчавшую сковороду, разравняла, накрыла крышкой и направилась к столу, вытирая руки о передник с подсолнухами:
— А я сплю хорошо.
— О как, — удивился я.
— Да-да, — подтвердила она, опустившись на табуретку. — У нас напротив, в деревне, в Миндерле, козлы жив… — споткнулась об укоризненный взгляд Иры, пожевала губами и исправилась. — Тунеядцы и алкоголики живут. На баяне каждую ночь играют или орут — спать невозможно. Отец с братом все кулаки им об рожи сбили, а тем хоть бы хны.
— Послал же Бог соседей, — хохотнул я, засыпая отмеренную граненым стаканом крупу. — Сочувствую, честно — когда сосед плохой, это страшно. От него же никуда не денешься.
— Вот-вот! — горячо поддержала Люда.
— А у нас двор очень хороший был, — закрыла тетрадку и отпила чаю из эмалированной кружки Ира. — Обе высотки — одна деревня расселенная. По вечерам собирались, в гости друг к дружке ходили, — улыбнулась. — Бабе с дедом там квартиру дали. По огороду тосковали — ужас, — улыбка стала шире. — А воде горячей как дети радовались. Потом маме с папой квартиру дали, и мы переехали. Точно! — открыла тетрадь на середине и аккуратно разогнула скобки. — Надо им письмо написать, — вынула пару листов.
Ночь, красный свет стоп-сигналов и полутемный силуэт маленькой женщины с тяжелой кастрюлей, ее тревожное: «Поладил с ребятами?».
— Точно! — повторил я за Ирой и пошел в комнату.
Людино «Чего „точно“?» разбилось о принесенные мной чистую тетрадку и ручку. С отцом Юриным каждую неделю буду видеться, а с мамой… Так-то недалеко тут, если Алексей велит, придется ехать. Но буду изо всех сил цепляться за учебу и шахматы, и это — правда: до ночи в секции сижу. Не смогу. Пока — точно не смогу «с ночевкой домой» съездить.
Помешав кашу, я сел за стол, вынул лист, и, подложив под него тетрадь, порадовался, что Юрин прекрасный почерк достался мне в наследство.
— Кому пишешь? — спросила любопытная Люда.
— Маме, — ответил я. — Хорошо, что много всякого хорошего случиться успело, есть о чем писать.
— Маменькин сынок что ли? — ощерилась девушка.
— Чем лучше мама знает, насколько у меня все хорошо, тем меньше она переживает. А если переживать будет сильно — приедет, — объяснил я.
— Какой цинизм! — восхитилась Люда. — Ир, ты слышала?
— Не мешай человеку родителей любить, — посоветовала та.
Пока каша готовилась и поедалась, я успел изложить все хорошее, что со мной случилось, на четырех листах. Рассказал про соседей, про шахматный кружок, про получение первого разряда. Написал про учителей, про горы конспектов, про преподавателей и Гордеева. Не забыл упомянуть, что хорошо кушаю.
Помыв за собой, я вернулся в комнату и положил письмо на дно маленькой тарелки в стопке посуды, которую с банками и мешками нужно отправить в колхоз. Вещи для стирки больше слать не буду — не думаю, что у Анны Петровны есть машинка. Но это все — завтра, а сейчас — выходной! Прогуляюсь.
— Доброе утро, теть Клав!
— Вот это ты дрыхнуть, Сомин, — покосилась вахтерша на часы.
Надоело «не пей».
Бледное солнышко почти не давало тепла, на выходе из арки порыв ветра бросил мне в лицо горсть пыли. Но настроение все равно отличное — выходной! Точно так же, судя по всему, думали улыбающиеся друг другу и миру встречные.
Под обрывки чужих разговоров и смеха я прошелся до перекрестка, и ноги сами понесли меня к театру Пушкина. Ребячество, но хочется похвастать перед мужиками первым разрядом. У Детского мира — хуже, чем в прошлый раз, поэтому сквер оккупирован детьми и взрослыми. За столом — двое малышей рисуют карандашами. Испытав легкое разочарование, я аккуратно обогнул играющих в «классики» девочек и покинул сквер. Чем вообще в СССР кроме шахмат и учебы занимаются? Пойду Енисей посмотрю.
Миновав улицу Маркса, я прошел мимо громко играющей Магомаевым из распахнутой двери рюмочной, гастронома без очереди, парикмахерской, ремонта обуви, и успел увидеть одну скорую и две милицейские машины. Чем-то люди все-таки занимаются: делами, одному мне никуда не надо. Ладно, вечером за конспекты сяду, но сейчас — выходной!
Из «Магазина готового платья», по диагонали через дорогу от меня, на крыльцо вышла девушка в длинном темно-синем плаще и в широкой шляпке. Спустившись, она с сумочкой на одной руке и с перевязанным бечевкой бумажным свертком в другой перешла дорогу, и мы с ней узнали друг дружку — Татьяна.
Девушка выглядела отлично — подпоясанный плащ отлично сочетался с шарфом и шляпкой. На ногах — высокие, матово блестящие на солнце сапоги.
— Привет.
Тряхнув золотыми кольцами в ушах, она сделала вид, что только что меня вспомнила:
— Привет. Ты же шахматист, да?
— Он, — подтвердил я. — Помочь? — протянул руку к свертку. — Но только если тебе тоже туда, — указал другой в сторону Енисея.
Фыркнув, Таня окинула меня взглядом, со снисходительным выражением лица вручила мне сверток — легкий — и мы направились к Енисею.
— Меня Юра зовут, — формально представился я.
— Татьяна, — ответила она. — Зачем на картошке-то пил?
— Да уже и не важно, — пожал я плечами. — Смотри как интересно новости работают. Сначала берем: «первокурсник-колхозник напился на сельхозработах». Теперь — второе: «перспективный шахматист-перворазрядник выпил на сельхозработах».
— По мне — что там алкаш, что здесь, — рассмеялась Таня. — Не хочешь говорить — не говори, — разрешила она. — Не бригада у вас получается, а маятник.
— Шатает знатно, — улыбнулся я. — Но ребята не при чем — всё в меня упирается. А я дальше — только наверх, к академическим и шахматным успехам.
— У меня бы ты по струнке ходил, — мечтательно заявила она.
— Не думаю, — пожал я плечами. — Мы только что случайно встретились, а ты уже со мной идешь туда, куда не собиралась.
Таня остановилась, ее лицо залилось краской:
— Нахал!
Заклеймив меня, она отобрала сверток и попыталась уйти в противоположном направлении.
— Да шучу я! — соврал я ей в спину. — Зачем тебе за мной переться, куда тебе не надо?
Танина гордость восстановилась, она развернулась, победно усмехнулась и вернула мне сверток, заодно навесив на меня свою сумочку.
— Импорт? — покачал я последним.
— А похожа?