Павел Смолин – Красный генерал Империи (страница 7)

Я постоял у входа. Потом медленно прошёл к центру, остановился перед Царскими вратами. Передо мной поднимался иконостас — высокий, многоярусный, с позолотой, потемневшей от свечного воска. На меня смотрели святые — Николай, Андрей, Михаил-архангел, Пантелеймон-целитель, ещё кто-то в воинских доспехах, лицо которого я не разобрал. Я смотрел на них, и они на меня.

Я атеист, подумал я. Я с шестидесятого года в партии, я вступил в кандидаты в пятидесятом, я сорок лет преподавал в военной академии диалектический материализм, и я в Бога не верил никогда. Не потому, что мне это запретили, а потому, что я просто не верил, и это было моё. И сейчас я стою в храме, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире, и от меня сейчас будут ждать, чтобы я стоял и крестился, и кланялся, и подходил под благословение, и отвечал на возгласы священника. И я буду это делать. Потому что иначе нельзя — иначе разоблачение, иначе бунт, иначе дыра в маскировке. И вот тут, голубчик, у тебя самое тонкое место. Тут не выдержат ни Соломин, ни Северцов, ни Артемий, ни даже жареный рябчик. Тут выдержит только то, что у тебя самого внутри. Будь ты спокоен, Сергей Михайлович. Не лицемеришь — притворяешься. А притворяешься ты не для того, чтобы кого-то обмануть, а для того, чтобы сделать дело. Для дела можно. Не в белых перчатках, помнишь?

Я перекрестился ещё раз. Поклонился — глубоко, в пояс, как кланялись передо мной у дедовой церкви старики в Куйбышеве. Поднял голову.

В это время в храм вошли — я услышал шаги — ещё трое или четверо человек, и кто-то ахнул негромко: «Сам приехал». По собору пошёл лёгкий шорох — оборачивались, отодвигались, освобождая мне центральный проход. Я стоял, не двигаясь, и думал: ну вот и здравствуй, Хабаровск. Я твой генерал-губернатор. Твой и мой.

Откуда-то из боковой двери появился священник — пожилой, худой, в чёрной рясе, с большим серебряным крестом на груди, с седой бородой по пояс. Он шёл ко мне ровным размеренным шагом, и в руке у него был требник.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, отец…

Я запнулся, потому что имени не знал, и вот тут, мать его, общая голова мне ничем не помогла. Имя не пришло.

Священник чуть наклонил голову. Подсказал — мягко, без укора.

— Иннокентий, ваше высокопревосходительство. Я иеромонах Иннокентий, настоятель.

— Простите, отец Иннокентий. Голова сегодня — хоть выкини. Доктор говорит, переутомление.

— Бог с вами, ваше высокопревосходительство. У всех бывает. Помолимся?

— Помолимся.

И я стоял, и слушал, и крестился, и кланялся, и отвечал, когда надо было отвечать. Тело Гродекова делало это привычно, ровно, без сбоев — как ходит хорошо смазанный механизм. Я при этом был — где-то внутри, отдельно, наблюдая. Я был, скажу честно, потрясён. Не молитвой. Тем, что в этом теле сорок лет назад тоже стоял молодой офицер, который верил в это всё всерьёз — и оставил мне в наследство эти крестные знамения, эти поклоны, эти ответные «И со духом твоим». Я ничего из этого не строил сам. Я этим пользовался.

Это было — и осталось до сих пор — самое странное чувство из всего, что я тогда пережил.

Молебен длился недолго, минут двенадцать. Потом отец Иннокентий благословил меня, я приложился к кресту, поцеловал руку — и вот тут, при поцелуе, у меня впервые свело внутри по-настоящему, потому что губы у меня были мои, а рука у меня была чужая, и это рассогласование вдруг проступило ясно, как в плохо настроенном радиоприёмнике. Я выпрямился, отступил шаг. Священник посмотрел на меня внимательно, кивнул и вернулся в алтарь.

Я постоял ещё немного. Поклонился иконам. Положил пять рублей в кружку у выхода — рука сама вынула из кармана ассигнацию, я даже не успел подумать, сколько даю. Пять рублей. Это было, я понимал, прилично — не скаредно и не показно. Гродеков знал свою меру.

Вышел на крыльцо. Северцов ждал у коляски. Солнце било в глаза. Я надел фуражку.

— Куда теперь, ваше высокопревосходительство?

— Домой, Сергей Андреевич. Пора браться за бумаги.

Я сел в коляску. Кучер тронул. И, проезжая обратно по Алексеевской, я вдруг подумал — неожиданно для себя, почти весело: ну хорошо. Первый день. Соломин — мой. Грибскому — пинок. Куропаткину — письмо. Кречетов — диагностировал и отступил. Молебен — выдержан. Жареный рябчик — съеден.

День, мать его, в общем удался.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гнедые лошади шли ровной рысью, и под колёсами поскрипывал деревянный тротуар, и где-то справа, за низкими крышами, шумел Амур, на котором завтра я начну воевать за время, которого у меня было пятьдесят семь дней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.