Павел Смолин – Красный генерал Империи 3 (страница 2)

Это был тот короткий период, когда у меня в круге его ещё не было, но я уже двигался в его сторону. Я об этом не думал. У меня в Петербурге шло полно других дел.

Витте подал прошение об отставке двенадцатого мая.

Государь принял его пятнадцатого. Меня в Царское Село вызвали шестнадцатого утром.

Я приехал в Александровский дворец в форме статского. В малом кабинете меня ждал государь, и с ним был Куропаткин.

Государь меня встретил у двери. Подал руку.

— Николай Иванович. Я Вас сегодня вызвал по делу о Витте.

— Слушаю, Государь.

— Витте подал прошение об отставке. Я склоняюсь его принять. Но я не знаю, кого ставить на его место. У меня нет своего кандидата. Витте мне рекомендовал Столыпина с Вашей подачи. Я к этому имени отношусь настороженно. Я бы хотел Ваш совет.

— Слушаю.

— У меня к Столыпину предубеждение. Я о нём знаю по служебным отчётам. У него в Саратовской губернии в прошлом году были крестьянские волнения, и он их подавил, со строгостью. Я не уверен, что мне сейчас нужен председатель, у которого в правом крыле репутация подавителя.

Я подумал.

— Государь. Я Вам отвечу со всей прямотой.

— Слушаю.

— Столыпин в Саратовской губернии в прошлом году подавил волнения. Это правда. У него на это были служебные основания: волнения шли по поджогам помещичьих усадеб, и без решительного вмешательства они переросли бы в крестьянскую войну в одной отдельно взятой губернии. Столыпин их вмешательством остановил. У него в подавлении были жертвы, но их было втрое меньше, чем у соседних губернаторов в подобных же ситуациях. Это говорит о том, что он подавляет умно, без злобы.

— Дальше.

— Дальше. Столыпин не реакционер. У него в Саратове есть собственная программа крестьянской реформы, которую он мне через моего иркутского корреспондента отдельно прислал. Это программа выхода крестьян из общины в личное хозяйство, с банковской поддержкой переселения на свободные земли. Эта программа умеренно либеральная по существу и государственно-консервативная по форме. Я считаю, что она лучшая из тех, что у нас сейчас лежат на столах. Она по существу отвечает на тот же вопрос, на который кадеты в Думе отвечают своей программой принудительного отчуждения земли. Только Столыпин отвечает через рынок, а кадеты через декрет.

— И что это нам даёт?

— Государь. Это нам даёт то, что у нас на премьерском месте появляется человек, у которого есть собственное содержательное предложение по главному вопросу страны. Не «удержать», а «реформировать». Если Столыпин у меня в Думе предложит крестьянскую реформу, у него за неё проголосует половина кадетов, потому что половина кадетов в своей фракции по существу за реформу, а не за принудительное отчуждение. И у него за неё проголосует часть октябристов. И у него получится её провести. И это будет первый закон, который у нас в Думе пройдёт не от Думы вопреки государю, а от Государя в согласии с Думой. Это начало того доверия между Вами и Думой, которое сейчас нет.

Государь долго молчал. Куропаткин рядом со мной не говорил, но смотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас понял. Я скажу одну вещь. У меня к Столыпину остаётся предубеждение по части его репутации в правом крыле. Если я его назначаю, у меня правые меня ругают за «либерализм». Если я его не назначаю, у меня левые ругают за «упрямство». Я устал от этого.

— Государь. Я Вас понимаю. Но я Вам скажу одну фразу, которую Вы у меня раньше слышали. Лучше сделать что-то, чем не сделать ничего.

Государь чуть улыбнулся.

— Я Вашу фразу запомнил с февральского письма.

— Я её Вам повторяю.

Государь подошёл к окну. Постоял минуту.

— Хорошо. Я Столыпина приму. Завтра. Если он мне в личной встрече покажет то, что Вы сейчас рассказали, я его назначу.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Куропаткин слегка кашлянул.

— Государь. Если позволите. Я хотел бы добавить одну вещь.

— Прошу, Алексей Николаевич.

— Я Столыпина знаю по дворянской комиссии девятьсот третьего года. Он там сидел с покойным Сипягиным. Он выступал коротко, по существу, без всякой губернаторской пышности. У меня к нему тогда сложилось доверие. Я подтверждаю слова Николая Ивановича.

— Спасибо, Алексей Николаевич.

Государь кивнул. Подошёл ко мне ближе.

— Николай Иванович. И ещё одно. У меня к Вам отдельный вопрос. Я Вас прошу в обстановке Столыпинского вступления остаться в Петербурге и быть для меня тем, кем Вы у меня обыкновенно. Я Столыпина приму, но я ему не доверяю в той мере, в какой доверяю Вам. Я хочу, чтобы у меня рядом со Столыпиным были Вы.

— Останусь, Государь.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В обратном поезде я долго думал.

Столыпин у меня в плане сегодня появился неожиданно. Я его в моей хабаровской работе держал «на обочине»: я о нём знал, я к нему относился осторожно, но я его в свой петербургский расклад до этого утра не вставлял. У меня в моей памяти Столыпин был человеком, который придёт к власти после первой Думы, разгонит вторую, проведёт военно-полевые суды, проведёт реформу через указ номер девять, и будет убит в Киеве в одиннадцатом году. Я его в этой жизни избегал, потому что я не хотел, чтобы у нас в России повторился столыпинский режим.

Но сегодня в Александровском дворце мне его пришлось выдвинуть.

Я это сделал, потому что у меня альтернативы не было. Коковцов был обыкновенный финансист, неспособный говорить с Думой. Извольский был обыкновенный дипломат, неспособный думать о крестьянстве. Из других возможных кандидатов у меня в голове перебиралось ещё человека четыре, и ни один из них не подходил. Столыпин подходил.

И я в обратном поезде понял ещё одну вещь.

У меня в моей памяти Столыпин стал тем, чем он стал, потому что его поставили в невыносимое положение. Государь его поставил в условиях, при которых ему пришлось одновременно проводить реформу против воли правых, разгонять Думу против воли левых, и держать государственный порядок без поддержки ни с одной стороны. Любой человек в таком положении ожесточился бы. Любой стал бы тем, кем стал Столыпин.

В этой жизни у меня есть возможность поставить Столыпина в обстановку другую. У него у меня будет Дума, которая частично его поддержит. У него у меня будет государь, который частично будет его держать. У него у меня будет Витте в Государственном совете, который будет его прикрывать с финансовой стороны. У него у меня буду я, который при случае его поправит. И у него не будет той изоляции, в которой он у меня в моей памяти ожесточался.

Это значит, что Столыпин у меня в этой жизни может быть другим Столыпиным.

Я в обратном поезде записал в маленьком дорожном блокноте короткую строку:

«Шестнадцатое мая. Столыпин подсажен. У меня в плане ещё одна неожиданная фигура. С ней мне предстоит работать. Я к этому не готовился, но я работать буду».

Закрыл блокнот.

И заснул на полчаса под мерный стук колёс.

Столыпин приехал в Петербург восемнадцатого мая.

Я его впервые увидел в кабинете Куропаткина в военном министерстве, куда он зашёл на следующий день после аудиенции у государя. Государь его принял утром, и аудиенция длилась два часа, что было редкостью; и государь его утвердил в должности председателя Совета министров и одновременно министра внутренних дел. Этот двойной пост был для меня неожиданным, я думал, что государь даст только премьерство; но у государя сложилось, видимо, на встрече впечатление, что человек крупный, и он его сразу нагрузил полностью.

Столыпин был высокий, худой, с очень прямой спиной, в чёрном сюртуке. Лет сорока четырёх. Лицо узкое, костистое, с тёмными усами и небольшой бородкой, тоже тёмной, без седины. Глаза серые, внимательные, с лёгкой холодностью. В нём было то, что в моей советской памяти на портретах его не было видно: барская осанка, не наследственная аристократическая, а выработанная самим. Он держался прямо.

Куропаткин нас познакомил.

— Пётр Аркадьевич, разрешите представить: генерал-лейтенант Гродеков, приамурский генерал-губернатор, в Петербурге по приглашению государя.

— Очень рад. Я о Вас много слышал.

— И я о Вас много слышал, Пётр Аркадьевич.

Мы пожали руки. У него рука была сухая, твёрдая, без пожатия, по-деловому.

Куропаткин предложил нам сесть. На столе стоял самовар. Куропаткин остался стоять у окна, не вмешиваясь.

— Николай Иванович. Государь мне сказал, что Вы у него вчера обо мне говорили. Я Вам за это благодарен.

— Не за что, Пётр Аркадьевич. Я говорил то, что думал.

— И что Вы думали?

— Я думал, что у Вас в Саратове есть готовая программа крестьянской реформы, и что эта программа отвечает на тот вопрос, на который сейчас Дума отвечает иначе. Я считал и считаю, что у Вас в Петербурге появилась возможность эту программу провести.

Столыпин посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас сейчас спрошу прямо. Вы кадетов любите?