Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 38)

— Ну и день, Гелий! — встретил он меня широкой улыбкой. — День, когда предавшие истинную Веру еретики получат свое! — вспомнив о важном, он перекрестился. — Прости их заблудшие души, Господи.

Я перекрестился следом, и мы с малой дружиной и тройкой епископов поехали по людскому коридору. Мужики крестились, кланялись, на лицах сияли улыбки — идеологически-религиозная заряженность максимальна не только у европейцев и Ивана Васильевича.

Впереди, в низине между двумя войсками, стоял небольшой шатер. Общий, поставленный по договоренности. Белое полотнище, два входа, над одним наш двуглавый орел, над другим имперский орел черный. Посередине, чтобы всем было обидно поровну, маленький деревянный крест.

Я думал о цивилизации. В мои, «цивилизованные» времена, такого и быть не могло — на расстоянии пушечного выстрела друг от друга стояли колоссальные толпы и спокойно ждали, пока две правящие персоны договорятся. Эта битва — событие беспрецедентное, и в летописях напишут о страшном побоище. Цивилизация. Нынешняя цивилизация не позволяет согнать больше людей, а в будущем — запросто.

Стоматология в эти времена ужасна, но почему-то здесь мне нравится больше. Здесь — честнее.

С той стороны подъехали император Максимилиан и папский легат кардинал Вителли, несколько князей Империи и здоровенный венгерский магнат с таким лицом, будто его вырубили топором из дубового пня. Рожи у всех каменные, кардинал крестится.

Максимиллиан оказался высокий, сухой, с аккуратно подстриженной бородой и умными глазами. Одежда черная, строгая, о статусе напоминает лишь цепь на груди. Ну что, латынь.

— Здравствуй, друг по переписке, — улыбнулся я императору.

— Здравствуй, Палеолог, — поприветствовал он в ответ и перешел к регламенту. — Здравствуй, государь Московии.

— Вечно ты, Гелий, поперек лезешь, — погрозил мне пальцем Государь и ответил Максимиллиану. — Здравствуй, наш заблудший брат во Христе.

Кардинал молился и крестился, пялясь прямо на меня — убоюсь ли? Мока император думал над ответом, я улыбнулся кардиналу:

— Нет благодати в молитвах твоих, дурак.

Вителли дернулся, Максимиллиан осадил его жестом и заявил:

— Я позвал тебя, Государь Московии…

— Всея Руси, — поправил я. — Соблюдай протокол, твое величество.

У Максимиллиана набухла жилка на лбу:

— Когда к протоколу взывает тот, кто сам его нарушил, его слова не имеют веса, — он повернулся к Ивану. — Зачем ты привел шута?

— Люблю Гелия, — признался Государь. — Как такого с собою не взять? О деле говори, император фальшивого Рима.

— Ха! — усмехнулся Максимиллиан и красиво сложил руки на груди, высоко задрав подбородок. — Варвар огнем и великими злодеяниями ограбил старую крепость и думает, что он — Рим! Рим — это дороги! Право! Сенат и короны, признанные веками! Рим — это язык, на котором молится ученый мир. Рим — это память Цезарей, законы Юстиниана, кафедра Петра, благословение понтифика и преемство, не рвущееся от прихоти одного восточного государя!

Кардинал Вителли оживился и подхватил:

— Рим там, где Вселенская Церковь. Там, где пастырь единый ведет стадо Христово, а не каждый князек, вооружившись пушками и ложной мудростью, объявляет себя…

— Заткнись, содомит, — перебил я.

Государь хохотнул, кардинал дернулся, император посмотрел на него подозрительным взглядом.

— Ты сказал, брат мой, — привлек внимание Иван Васильевич. — Теперь слушай меня. Рим — не камни, ибо камни молчат. Рим — не язык, ибо лживыми устами погань и ереси сказать можно. Рим — не право, ежели право твое толстосумам алчным служит, а слабого под сапог кладет. Рим — не кафедра, коли с кафедры сей торгуют милостью Божией и благословляют убийц.

Государь расправил плечи и впечатал посох в ковер:

— Рим — это катехон! Удерживающий! Тот, кто стоит промеж порядком и хаосом. Тот, кто не дает злу разлиться по земле. Тот, кто держит порядок, когда другие торгуются. Тот, кто защищает Веру, когда другие ее продают. Тот, кто кормит людей, когда другие сдирают с них последнее ради безумной войны. Тот, кто строит, лечит, учит, судит и карает не ради прихоти, а ради того, чтобы мир не сожрала ересь.

— Господь решит, — перекрестился Максимиллиан.

— Господь решит, — перекрестился Государь.

Глава 26

Вернувшись, я первым делом вернулся в свой шар. Пока я поднимался, внизу царила подготовительная суета. Очень организованная суета, и началась она совсем не с лихих маневров под дудки и барабаны — первым делом командующие расположенных на закрытых позициях гаубиц и катапульт открыли конверты с целями. Одно из главных наших ноу-хау.

Но первыми заговорили не они — повинуясь дудкам и взмахам флажков, заработали легкие передовые орудия на нашем правом фланге. Настоящих орудий там парочка, старые, их не жалко, а нужные для привлечения врага спецэффекты дают бомбочки и дымовухи. Получилось настолько достоверно, что я даже засомневался — не отдал ли кто приказ «усилить» ложную батарею настоящими пушками с настоящими расчетами?

Неудивительно, что европейцы клюнули — их центр ответил почти сразу. Полевые пушки рявкнули, по долине покатился тяжелый гул, перед нашей правой линией взметнулись фонтаны земли. Одно ядро попало в ложный вал, разворотив бревна и мешки с песком. Второе сбило фальшивый лафет. Третье ударило в поставленную специально для красоты пустую телегу, и та разлетелась так эффектно, что любой режиссер с радостью вставил бы такие кадры куда угодно. Метко бьют европейцы, и хорошо, что бьют не туда.

Из-за холмов ударили наши гаубицы. Тяжелые, дальнобойные. Грустно, что стреляют ядрами, а не снарядами. Чистая скорбь о нераскрытом потенциале, и о том, что стоит за термином «урон личному составу», я не думаю.

Невидимые стволы низко, грузно кашлянули, и над нашими позициями с воем полетели первые снаряды. Расчеты работают не по первым линиям и вообще не по людям, а по вражеским батареям — по свежим валам и местам, где итальянские инженеры слишком аккуратно разместили орудия, уверенные, что складка местности укроет их от прямой наводки. Правы так-то — от прямой реально укроет.

Первое ядро легло чуть дальше. Второе — ближе. Третье накрыло край вала, и я увидел в бинокль, как над батареей противника взлетело колесо. Смешно и страшно кувыркаясь, оно описало дугу и скрылось в дыму.

Корректировщики на шарах ожесточенно замахали флажками, передавая данные, и в этот момент полетели горшки с греческим огнем — уже не по артиллерии, а по аккуратно и кучно выстроившейся тяжелой коннице. Параллельно европейцы пытались понять, в чем дело — их шары и дирижабли набирали высоту, чтобы заглянуть за холмы.

Следующий ход сделали наши «небобойцы» — новое подразделение, не имеющее аналогов в мире. Мужики примерились пороховыми ракетами, подожгли фитили, и десяток ракет со свистом полетел в сторону вражеской «авиации», оставляя за собой длинные следы. Не попали, но корректировщики врага перепугались, временно забыв о прямых обязанностях.

Горшки летели, гаубицы ритмично рыкали, «небобойцы» развлекали вражеских корректировщиков, а наши передние линии начали уходить в заранее отмеченные сектора, из-за чего горшки с катапульт врага почти не нанесли урона. А вот наши — да, тяжелая конница была вынуждена унизительно для высокородного рыцаря шарахаться от очагов пламени и терять друзей, погибающих страшной смертью от «антихристова пламени».

Следом за первой пехотной линией вперед пошла вторая, ненужными сейчас, но вбитыми в подкорку перебежками, занимая канавы и низкие рукотворные насыпи. Десятники и сотники надрывали глотки, дудки орали, барабаны били, гаубицы рявкали, медленно но верно выбивая вражескую артиллерия и внося очень большое беспокойство — непривычно, когда с неба что-то кроме горшков на головы летит.

Красота!

Справа, из-за холма, вышло три сотни наших рейтар. Развернувшись широкой дугой, они пошли вдоль фронта поляков и литвинов, постреливая с относительно безопасного расстояния и давя на нервы. Старый, разбитый, сильно обиженный враг ожидаемо заволновался, начал перестраиваться и делать вид, что вот-вот ломанется вперед. Чистый понт — без приказа будут стоять и терпеть как миленькие. Командиры сработали отлично, не дав шляхте поддаться на провокацию.

На левом фланге тем временем зрела атака: венгерская и немецкая тяжелые конницы перестраивались у леса в глубокие линии. За ней шла пехота. Еще дальше, под прикрытием, двигались легкие пушки — европейцы хотели ударить через сухую дорогу у лесного края, возле болот, где у нас как бы слабое место.

Хороший, очень хороший план, и я бы сам на их месте поступил так же, если бы не знал, что еще с вечера наши инженерные части проделали отличную работу. Здесь отдельного упоминания заслуживает старый инженер Матвей Филиппович, который еще подростком пушки таскал, при Иване III — сообщив, что «это болото и черт не перейдет, прости-Господи», а потом придумав, как за ночь сделать так, чтобы болото казалось своим антиподом.

Европейцы тем временем нащупали огнем одну из наших настоящих передовых батарей. Два ядра легли рядом, третье влетело прямо в расчет. Зарядный ящик полыхнул, людей, железо и дерево разметало. Один расчет — не всё, и батарея в целом устояла и теперь споро перестраивалась, не давая европейцам бить по пристреленному.