Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 34)

Версия 4.0, легкая, бесшумная, хваткая — почти идеал.

— Знаешь, я когда на Русь попал, страшно было, — признался я Государю проводя пальцами по механизму. — Но люди Божии рядом, мастеровые, люд посадский… Все они меня как своего приняли. Не сразу, но — приняли. И я их принял, а вместе с ними — всю Русь. Всем сердцем принял, — улыбнулся, поднял глаза на Ивана Васильевича. — А потом Данила приехал. Я тогда в мешковине да чоботах ходил, а он — с дружиною огромной, при стягах да музыкантах. Люд посадский рты от этакого гостя раскрыл, — рассмеялся. — А мне — страшно было. А ну как Государь меня удавить от греха подальше захочет?

— И хотел, — хохотнул Иван Васильевич. — Война с татарвой идет, Казань взял, сбираюсь до Астрахани, англичане приплыли, дела государственные валом прут, а тут приходит ко мне Макарий и нашептывает, мол, в монастыре у нас не абы кто гостит, а брат мой кровный.

— Я бы удавил на твоем месте, — признался я. — Прости, Господи, — перекрестился.

Государь рассмеялся, отошел к высокой арке окна и прислонился к подоконнику. Сложив на груди руки, он посмотрел на меня с высоты с высоты своего роста:

— Поэтому, Гелий, ты и не Царь.

— Слава Богу, — от всей души перекрестился я. — Поговорили мы тогда с Данилой, диковины мои посмотрел.

— Печки дивные привез, — кивнул Иван Васильевич. — И знаешь, что о тебе сказал?

Я покачал головой.

— «Грек, но свой».

Я рассмеялся:

— Мне тож говорил.

— С Девлеткой — это Данила придумал, — поделился Царь.

Провокацию в виде моей помолвки.

— Хитро придумал, — не обиделся я. — Хорошо получилось. А главное — своей головой за сие поехал отвечать.

— Совестился очень, — продолжил Государь. — Вот и поехал.

— Государственного ума был муж, — вздохнул я. — И воин.

— Такой, что уже и не будет, — вздохнул Иван Васильевич.

— Не будет, — согласился я. — Обновляется Русь. Впервые в истории — системно, на всех уровнях сразу.

— Да знаю, — отмахнулся Иван Васильевич. — Благостно сие, крепнем. Да только куда взгляд ни кинь — не люди там. Людишки.

— Человек смертен, — пожал я плечами. — Мелкое звено великой цепи. Важно — то, что он после себя оставит. Патриарх сменится, а Патриархат останется. Дворецкий умер, а Двор — остался. Институции.

— Институции, — вздохнул Царь. — Все-таки вошь ты бумажная, Гелий.

— И Слава Богу, — с улыбкой перекрестился я.

В дверь осторожно поскреблись.

— Чего? — буркнул на нее Царь.

— Готово все, Государь, — ответила дверь.

— Тяжко на душе, — признался Иван Васильевич, сняв шапочку с головы.

— Тяжко, — согласился я. — Совсем-совсем немножко Данила до конца не дожил.

— Это какого конца? — подозрительно спросил Государь.

— Конца Европы конечно! — удивленно развел я руками.

Хмыкнув, Иван Васильевич вернул на голову сакральный атрибут и изволил лично открыть дверь кабинета. Я прихватил папку «порохового дела» и пошел за Царем. Нас окружила дружина, и мы по широкому, ярко освещенному утренним светом из высоких окон коридору пошли к лестнице на первый этаж.

— Давненько я у Данилы в гостях не был, — смотрел на картины, гобелены и подсвечники Иван Васильевич. — Годин этак семь. Тогда терем был, да тесный, а нынче — эвон какой дворец.

— Иные тож дворцы строят, — поддержал я.

— Видал, — кивнул Государь и ухмыльнулся. — Татарва-то не придет боле — чего ж не строить? Пущай резвятся — Царь дозволяет.

На первом этаже царила скорбь. Плачь слуг и женщин, растерянность и непонимание детей, запах ели и ладана. Перекрестившись, я подошел к гробу.

Данила лежал румяный, с аккуратно уложенными седыми волосами и бородой. Смерть словно омолодила его — ушли морщины, разгладилась жесткая складка меж бровей. Он выглядел так, будто задремал после сытного обеда, а не встретил свой последний час в муках и беспамятстве.

Гроб был дубовый, внутри обит алым бархатом, снаружи — вишнёвым. Серебряные скобы и ручки тускло поблескивали в свете свечей. В изголовье лежала его боярская, такая смешная раньше и больно откликнувшаяся в груди сейчас шапка, на груди меч, тот самый, с которым он стоял на стенах монастыря восемнадцать лет назад. На Даниле — подаренный Государем цареградский парадный кафтан, расшитый золотом, который он так любил и надевал лишь по великим праздникам. На пальцах левой руки, там, где остались целы три пальца — перстни с родовыми печатями.

Перекрестившись снова, я наклонился над гробом и прошептал:

— Прости улыбки наши с Государем, Данила. Сам видишь — от любви к тебе они. Прощай, старый друг. Спасибо за все.

Поцеловав Данилу в лоб через тканевую ленту, я выпрямился и сморгнул выступившие слезы. Последним попрощался Государь. Долго что-то шептал Даниле, плакал, целовал мертвое лицо и руки. Выпрямившись, он дал отмашку.

— Подымай, — глухо сказал просидевший у гроба всю ночь Никита.

Четверка дружинников взялась за ручки, и в тот же миг двор Захарьиных взорвался плачем. Бабы завыли в голос, рванулись к гробу, но цепь дружинников держала крепко. Детей подхватили на руки. Старухи, опираясь на клюки, тянули вперед скрюченные пальцы, будто пытаясь удержать Данилу на земле еще немного.

Вырвавшись из рук снох, жена Данилы бросилась к гробу с рвущим душу:

— На кого же ты нас поки-и-инул!..

Никита стоял у гроба, бледный, как полотно, и сжимал кулаки. Государь обернулся на женский крик, шагнул к вдове, взял за руку:

— Не кричи, матушка — слышит нас Данила.

— Верни, Государь! — зарыдав, она упала и принялась целовать сапоги Ивану Васильевичу. — Верни Данилу моего! Попроси у Господа! Ты — помазанник, тебя послушает!

Я сглотнул ком.

Шагнув назад, Иван Васильевич рывком поднял ее на ноги, грозно велев:

— Встань, матушка! Не позорь Данилу! — и мягко добавил. — Как же я у Господа попрошу, если Он его к себе и призвал?

Снохи от греха подальше с поклонами увели вдову от гроба, и Никита махнул рукой. Ворота открылись, солнце ударило в глаза, и высыпавшая на улицы, тихо крестящаяся и кланяющаяся Москва провожала своего Дворецкого в путь последним поклоном.

Глава 23

Мы с Андрюшкой сидели в мыслильне и работали с бумагами. Почти десять лет пацану, последние годы от так много путешествовавшего раньше папки не отходит. Мне получилось привить ему любовь к папочкам, организации и донести понимание — без толковой головы останутся только должностные инструкции, которые будут воспроизводиться по инерции. Тоже хорошо, но с головой-то лучше!

— Отец, я не понимаю вот здесь, — показал он мне на проблемный лист.

Я глянул — малыш споткнулся об арифметику.

— Здесь нам подойдет среднее значение, — подсказал я.

— Значит, нужно найти среднее арифметическое! — оживился он и принялся считать.

По формуле и в голове — счеты пока Андрюшке не даю, для развития мыслительных способностей.

Посевная 1574 года в самом разгаре. Снаружи, за окном, вдалеке, за пределами элитно-жилого района, едва слышно рычат паровые трактора. Нам «едва слышно», на самом-то деле орут, лязгают и свистят как положено высокой технологии!

— М? — поднял взгляд к окошку Андрей.

— Заглох чего-то, — согласился я, тоже услышав непорядок.

Было три движка, а осталось два — весь наш парк прототипов на поле нынче, дико изумляет пахотных лошадей, которым остается только травку щипать да фыркать на железных коллег.

— Посмотрим? — спросил сын.

Шумовой фон восстановился — завели. Я улыбнулся, Андрюшка расстроился и с новыми силами залез в бумаги, показать, что не так уж ему пойти погулять и хочется. Ничего, малыш, скоро закончим.

На дворе 1574 год. Андрюшка копается в рядовых Мытищинских бумагах, а я проверяю другие — те, которые пахнут кровью, порохом и логистикой. Война на пороге, Европа собирается в ударный кулак, и я заметил занятную вещь — как-то подозрительно много людей с деньгами в победу Европы не верят, поэтому в письмах, которые я обильно получаю, сплошь извинения в связи с задержкой платежей («Мы чтим договор, но Папа…») и прощупывание перспектив на будущее.