Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 19)

После променада по коридору я свернул к лестнице и покивал паре дружинников. Лестница — узкая, крутая, со стертым камнем ступеней. Царит полумрак, в проникающих через узкие бойницы лучах света летают пылинки. Чем выше я поднимался, тем тише становилось. В светлый коридор второго этажа я вошел с облегчением. На стене висели гобелены, под ногами стелилась ковровая дорожка. Стекла в больших арочных окнах мытищинской работы, как и во дворцах Фердинанда — в письмах об этом рассказывал.

Путь закончился у тяжелой, окованной железом двери. Стоящие здесь дружинники поклонились, и левый открыл мне дверь в трапезную, откуда приятно пахло грибной похлебкой. Высокий потолок уходил вверх тяжелыми сводами, окна щедро наполняли трапезную светом, на стенах — украшенные золотом чужие гербы. Иван Васильевич успел добавить свой — висит над шляхетскими и Жигмондовым.

Слуги накрывали на стол, и за исключением Государя все уже собрались. Феодальная загадка — специально предпоследним приходить даже не пытаюсь, а все равно стабильно получается.

Иван Петрович Федоров-Челядин сидел на левом краю и обрезал ногти кинжалом. Рядом — Михаил Иванович Воротынский, смотрит в окно на панораму Кракова. С ними, но ближе к месту Государя, сидят воеводы и Никита Романович. Вместе — «силовая башня Кремля». Напротив — Алексей Федорович Адашев, которого несколько лет назад перепуганные слуги привезли в Мытищи, и у моих врачей получилось спасти его от «огненного недуга». Помер бы в руках своих лекарей, как пить дать. Здесь же — Иван Михайлович Висковатый и Семен Петрович Шеин, глава казначейского приказа, до высокого своего поста дослужившийся из обыкновенных писарей. За эту сторону стола опустился и я. Всё вместе — «экономическая башня Кремля».

Протопоп Сильвестр, будучи духовником Государя, ни к войне, ни к миру не склоняется, а спокойно отрабатывает прямые обязанности и немного проводит интересы Церкви. Сидит поэтому то с одной, то с другой стороны. До взятия Кракова сидел с военными, потому что Церковь кампанию благословила, а сегодня подсел к нам, потому что дальше пока идти не нужно.

Мы поздоровались друг с дружкой, лениво обсудили размеры Кракова и сегодняшнюю погоду, и поднялись на ноги, приветствуя вошедшего Ивана Васильевича. Настроение у Государя отличное, поэтому он благодушно усадил нас обратно, занял свое место, и мы помолились, после чего Царь велел начинать завтрак. Набрав ложку курящейся паром грибной юшки, он подул и обратил внимание на меня:

— Отчего не весел так, Гелий Далматович? Стол не люб?

Мяса я бы поел, но дело совсем не в посте.

— Люб, Государь.

— Может обидел тебя чем ненароком? — спросил он.

Обидел. Жадностью до завоеваний. Но об этому уже говорено много, и поговорим еще — уже пост-фактум — но в эту игру я уже много лет играю:

— Сердечным твоим теплом и заботою горжусь более, чем любыми иными наградами, — поклонился я.

— Может не хочется тебе хлеб с кем-то из нас переламывать?

— Нет лучшего утра, чем то, что встречаешь с добрыми друзьями и тобою, Государь.

— Отчего тогда лицо твое горше перца Цареградского?

— Неспокойно на душе, Государь. Сердце аки птица в клетке бьется.

— Отчего же? — спросил Иван Васильевич так, будто не знает.

— Многими землями Святая Русь, слава Богу, приросла, — перекрестились. — Ладными землями, угожими, да к обоим морям ведущим. Да только непаханое поле на многих из них. Здесь, на руинах Речи Посполитой, да там, возле Киева, людишек много, но на Кубани мало до сих пор.

Программа переселения много лет работает, в моем личном домене аграрно-промышленный центр опережающего развития выстроен, но работы еще на пару веков там хватит — демографический бум на Руси благодаря первым системно обученным врачам только-только начинается. А про Сибирь я вообще молчу — Курбский там пищалью и сахаром себе путь уже до Оби проложил, основав город Тюмень. По налаженным коридорам Военно-Торговой Сибирской компании на Русь прибывают колоссальные объемы пушнины, которые обмениваются на полный спектр аграрно-промышленной продукции. На удивление ёмким рынком Сибирь оказалась — людей мало, да пушнины много, поэтому львиной доли сибирских татар ныне на столе присутствуют сладости, а в юрте тикают ходики.

— Размышления твои нам известны, — заметил Государь. — Но сам же видишь — удрал Жигмонд, опустел трон Речи Посполитой. Во внутреннем дворе, — кивнул на окно. — С утра шляхтичи уж собрались, Москве на службу заступать.

— Надо было денег содрать, и пусть бы себе дальше аки черви в нищете да гоноре своем варились, — поморщился я.

— Казна скудеет, Государь, — аккуратно напомнил Шеин.

Чистая правда, но правда неполная — Цареградские деньги давно кончились, но благодаря общей деловой активности поступления в бюджет текут полной рекой. В сравнении с казной пятилетней давности «скудеет», не глобально.

— А не от того ли скудеет, Семен Петрович, что дьяки твои аки псы алчные воруют? — прищурился на казначея Иван Васильевич.

— Ежели дозволишь сказать, Государь… — влез я.

— Дозволяю.

— Дьяки, конечно, воруют, но то, что в коридорах Вавеля творится, сам видел — весь аппарат государственный перенастраивать надо, ни сна, ни света Божьего дьяки не видят. А работа по слиянию старых земель с киевскими еще не закончилась. Прости за дерзость мою, Государь, но разве не слышишь ты стона управляющего контура твоего?

— «Аппарат», «контур»… — фыркнул Иван Васильевич. — Словечками своими не заговаривай, Гелий Далматович. Дьяки — двужильные, и носятся не столько для того, чтобы земли Речи быстрее к старым нашим пришить, а чтобы кусок побольше урвать.

— Так! — поддакнул ему Воротынский.

— Ты, Гелий Далматович, муж мудрый, — добавил Адашев. — Вся Русь сие знает. И сам я лекарям твоим жизнью обязан, но подумай не о деньгах да дьяках, а о воинах Государевых. Как им рассказать, что после разгрома врага домой ни с чем вернуться придется?

— Лукавишь, Алексей Федорович, — заметил я. — Когда на Цареград ходили, воины с легкой душой домой возвернулись, ибо не «ни с чем», а с добычею доброю да славой!

— Так то Царьград, — развел руками Никита. — А то — поляки с литовцами. Нечего с них брать.

— Казну Жигмонд с собою забрал, — кивнул Федоров-Челядин. — А с людишек окромя телег да бочек с капустою брать нечего.

— Так то — сейчас, — усмехнулся я. — А в начале лета Жигмонд живо бы нам выкуп за право и дальше на троне Краковском сидеть выплатил.

— Человек предполагает — Бог располагает, — отмахнулся Государь на латыни.

— Так, Государь, — склонил я голову.

А что мне еще остается?

— Люди кровь лили, Гелий Далматович, — заметил стрелецкий воевода. — И слов твоих мудрых не поймут — они врага бить приучены, а не «демографический потенциал» считать.

— На то и власть людишкам Господом дана! — парировал я. — Для того Рюриковичи на троне Московском и сидят — не шляхту пинать, а за укрепление да процветание радеть.

— А я чем занят? — нахмурился Иван Васильевич. — Али не знаешь ты о том, сколько зла от литваков да поляков Руси терпеть пришлось?

— Правда сие, Государь, — поклонился я. — Татарву передушил, Киев с Краковом взял… Нет теперь по сию сторону Империи Фердинандовой силы, способной зло русичам учинять. Да только земли-то людишками наполнять нужно, да к делу приставлять. Даже подле Москвы людишек который год не хватает, а теперь еще и эти проклятые Богом земли грешников-гордецов дурных смирять да в кулаке держать придется. Кто будет дороги железные от Москвы к другим городам тянуть? Кто по ним товары возить станет? Кто черноземы Кубанские станет возделывать, ежели приходится с дубиною над поляком дурным стоять?

Конку Мытищи-Москва запустили, когда мы с армией подходили к границам Речи Посполитой, а теперь мои умельцы тянут ветку до Владимира. Направление не приоритетное, но в рамках борьбы с тенью Антихриста нужное. Жаба страшно душит, столько километров железной дороги лучше бы в ту же Тулу направить, пушки перевозить, но приходится вот так.

— Из года в год от тебя, Гелий Далматович, сие слышу, — усмехнулся Государь. — Нет, мол, людишек, да отчего-то не видно сего.

Со стороны и впрямь не видно — госзаказы выполняются (со скрипом и усекновением голов порой, но тут ничего не поделаешь), сплошная стройка не останавливается который год, стрельцы набираются, пушки льются, купцы по Черному и Балтийскому морям колесят, порой пересаживаясь на речные струги, дабы отвезти товары вглубь Руси. Не видно сторонним наблюдателям кадрового дефицита, потому что они не знают, насколько эффективнее работало бы вообще все, если бы имелись свободные кадры.

— Нищих да обездоленных люди мои с землицы сей переманивают, пока мы здесь добрую похлебку едим, — ответил я. — С семьями велено забирать. Мне одна только переправка их на старые земли в убыток большой обернется, а на местах их всех придется кормить, одевать, крышу над головой давать, да к делу приставлять. От хорошей разве жизни сим занимаюсь?

— От хорошей, — рассмеялся Никита. — Иначе откуда бы денег на все это взял?

Русичи заржали, а я пожал плечами и приналег на второе блюдо — постную пшенку.

— Денег казенных тебе пожаловать, Гелий Далматович? — радушно предложил Иван Васильевич.

— Спасибо за щедрость твою, Государь, но не о сем толк веду — деньги-то есть, а людишек — мало! Спокойствие Руси Святой нужно. Давно нужно было, еще до похода на Киев. И не пять лет, а двадцать — чтобы людишки новые народились, выучились, да работать начали.