Павел Смолин – Дело #1979 (страница 3)
— Куда хочешь?
— Угро.
— Там сейчас не хватает людей, — сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. — Горелов работает за троих.
— Значит, я пригожусь.
Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.
— Детдомовский? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Родственников нет?
— Нет.
Он обернулся. Посмотрел ещё раз — иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.
— Ладно, — сказал он. — Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра — на работу.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. — Там работа, не курорт.
— Я понимаю.
— Ступай.
Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:
— Воронов.
— Да?
— Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.
Я посмотрел на него. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.
— Пройдёт, — сказал я.
Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы — серой, осенней, советской.
Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится — я это почему-то знал.
Пойдёт.
Горелов встретил меня в коридоре на первом этаже — Нечаев, видимо, успел позвонить. Посмотрел с ног до головы, как смотрит опытный человек на новичка: без враждебности, но и без авансов.
— Воронов? — уточнил он.
— Он самый.
— Горелов. — Пожал руку. Рукопожатие было крепким и коротким. — Пойдём, покажу хозяйство.
Хозяйство оказалось небольшим. Я всё это уже знал по чужой памяти, но смотрел заново — своими глазами, с другим опытом. Два кабинета для оперов, общий с тремя столами. Машинистка Маша — лет тридцать пять, печатает с видом человека, приговорённого к вечной каторге. Молодой Петрухин за столом — третий год, пытается не показывать, что разглядывает меня.
— Вот твой стол, — сказал Горелов, указав на третий стол у окна. — Пока Семёнов на больничном — твой. Потом посмотрим.
Стол был деревянный, с расшатанной ножкой. На нём лежало несколько чистых бланков, стояла пепельница и две ручки. Я убрал пепельницу в ящик. Горелов это заметил.
— Не куришь?
— Бросаю, — поправил я.
Он хмыкнул, достал папиросу и закурил прямо в кабинете. Я смотрел в окно.
За окном был Краснозаводск — серый, промышленный, советский. Трамвайные пути на улице, тополя с облетающей листвой, женщина с авоськой на тротуаре. Обычный сентябрьский день.
Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города — город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость — всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об этом сказать.
Тяжело носить такое знание.
Зато легко работать.
— Дел много? — спросил я Горелова.
— Хватает, — сказал он. — Завтра введу в курс. Сегодня просто осмотрись.
— Хорошо.
Он ушёл в свой кабинет. Петрухин сделал вид, что читает бумаги. Маша печатала. За окном прошёл трамвай.
Я достал чистый лист бумаги, взял ручку и написал сверху:
Потом добавлю.
Времени у меня теперь было много.
Нина Васильевна ждала меня с ужином.
Не в смысле, что ждала — она не спрашивала, приду ли, и ничего не говорила о том, что готовила. Просто когда я вернулся в начале восьмого, на кухне стоял запах жареной картошки и гречки, и на столе была накрыта тарелка с крышкой — блюдцем, перевёрнутым вверх ногами, чтобы не остыло.
Я сел, поел. Нина Васильевна пила чай и читала ту же «Правду» — или другую, я не проверял.
— Устроился? — спросила она.
— Устроился.
— В милицию?
— В милицию.
Она кивнула — без удивления, без оценки. Налила мне чаю, придвинула сахарницу.
— У тебя кран в комнате капает, — сказала она. — Я слышу через стену.
— Завтра посмотрю.
— Хорошо.
Мы помолчали. Хорошее молчание — не неловкое, просто тихое. Я пил чай и думал о том, что завтра Горелов введёт меня в курс дел. Что надо запомнить всё с первого раза — здесь не погуглишь, не перепроверишь, нет криминалистических баз и видеозаписей. Только люди, бумаги и голова.
Зато голова у меня — с двенадцатилетним опытом.
— Как тебя звать-то? — спросила вдруг Нина Васильевна.
Я посмотрел на неё. Она смотрела из-за газеты — внимательно, без улыбки.
— Алексей, — сказал я. — Воронов.
— Алёша, значит.
— Можно Алёша.
Она кивнула и вернулась к газете. Я допил чай, помыл кружку, повесил на крючок. У двери остановился.
— Нина Васильевна.