Павел Смолин – Дело #1979 (страница 24)

— Вы месяц в угро, — сказала она.

— Да.

— Это заметно, — сказала она.

— Вы это уже говорили.

— Тогда имела в виду другое.

Я не спросил, что имеет в виду сейчас. Ждал.

Она взяла ручку, написала что-то на верхнем листе. Подписала.

— Я открываю дело официально, — сказала она. — На основании показаний Колосова и предварительных показаний Петровича. Следствие начинается сегодня. — Она убрала листы в папку. — Громов будет уведомлён.

— Это его предупредит.

— Это процедура, — сказала она. — Я не могу её нарушить.

— Понимаю.

Она встала — разговор закончен. Я тоже встал.

— Воронов, — сказала она.

— Да?

— Хорошая работа.

Это было сказано коротко, без лишнего. Не похвала — констатация. Такая, какую она, похоже, давала редко.

— Спасибо, — сказал я.

Вышел в коридор. Постоял секунду. Следствие открыто — это означало, что Громов теперь под прицелом официально. И что он об этом узнает. И что будет делать что-то.

Три дня кончились. Начиналось другое.

На улице было уже темно. Половина шестого, конец сентября — темнеет рано. Я шёл по проспекту и думал о велосипеде.

Горелов упоминал с утра. Кража велосипеда у пионера — дело, которое он хотел закрыть для репутации отдела. Я обещал разобраться попутно.

Попутно не получилось. Весь день — Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.

Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.

— Всё в порядке, — сказал я. — Савельева открыла дело официально.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, после паузы: — Хорошо.

— Велосипед завтра.

— Знаю. Я уже съездил.

— Нашёл?

— Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.

Я улыбнулся — первый раз за день, наверное.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди отдыхай, — сказал Горелов. — Завтра тяжёлый день.

Я повесил трубку. Вышел из будки.

Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно — лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.

Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало — на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.

Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.

— Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?

— Заедает немного.

— После ужина посмотрю.

— Алёша, — сказала она из-за двери. — Ты каждый раз спрашиваешь.

— Ну и что?

— Ничего. Садись есть.

Я зашёл. На столе стояли щи — настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала — на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.

— Что читаете? — спросил я.

— Паустовский. — Она показала обложку. — «Золотая роза». Читал?

— Нет.

— Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.

Я ел щи и думал. День был длинный — Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это — один день.

— Тяжёлый? — спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.

— Наоборот, — сказал я. — Хороший день.

Она подняла голову.

— Хороший — это когда доволен собой?

— Хороший — это когда сделал что надо.

Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.

Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре — там у предыдущего жильца лежали, я оставил — и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.

— Готово, — сказал я.

Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.

— Хорошо, — сказала она.

— Если ещё что — говорите.

— Говорю всегда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает — пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович — два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.

Думал о Маше. О том, что сейчас там — в другом времени, в другой жизни — понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.

Я лежал здесь и думал об этом — без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.

Закрыл глаза.