Павел Смолин – Дело #1979 (страница 21)

— Ты доволен.

— Да.

— Молодой ещё — довольным быть. — Но это было без осуждения. — Ладно. Слушай.

Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал — всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях — это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.

— Почему перестали? — спросил я.

— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

— Кто ещё знал о схеме?

— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

— Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. Ты чай допьёшь?

— Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Ну?

— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

— А Колосов?

— В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

— Это хорошо, — сказал он наконец.

— Да.

— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести.

— Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

— Мне ещё к студенту, — сказал я.

— К Бритвину? Дело же закрыто почти.

— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?

— Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?

— Это надолго?

— Минут пятнадцать.

Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати — невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».

— Сомов? — спросил я, сверившись со списком.

— Да, — сказал парень.

— Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.

Мы вышли в коридор, встали у окна.

— Вы знаете, где он? — спросил я.

Сомов помолчал секунду. Потом:

— Знаю.

— Где?

— В Горьком. У Светки.

— Светка — это как зовут?

— Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке — нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.

— Родители против были.

— Ну да. Они познакомились — не понравилась им. Говорили: не та. — Сомов пожал плечами. — А Коля... он упрямый. Взял деньги и уехал.

— Адрес есть?

— Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.

Я записал.

— Он звонил вам?