Павел Шушканов – Марена в зените (страница 5)

Я, прищурившись, вглядывался в неровную кляксу толпы. Где же ты, Ким? В ее маленькую головку иногда прилетали безумные идеи. Как, например, сбежать из Пригорода и попытать счастья на окраинах анклава, того, что поближе. Или раздобыть ведро краски и привести в порядок стены в доме, словно это что-то изменит для нас самих. Сейчас она заполучила где-то дурацкое письмо… Хотя стоило признать, что некоторые ее чудачества я вспоминал с теплотой.

Тот единственный наш поход в кино был ее затеей. Мне было четырнадцать, и я отчаянно хотел остаться дома, но Ким молча тянула меня за руку и то и дело показывала раздобытые неизвестно как билеты. Я злился. Мне казалось, что глупое кино – совсем не то, что нам нужно сейчас, когда дом еще помнит запах и голоса отца и мамы, но потихоньку утрачивает их. И каждый миг вне стен – еще один миг, потраченный зря. Ведь неуловимые тени их присутствия тают слишком быстро. Я рассчитывал злиться весь фильм, но, как назло, он был хорошим. Не нашим – я не понимал ни слова, но в мелькании рук и ног в моменты драк или соития и в манерных полетах пуль был свой язык, не требующий перевода. А перед ним обычный поучительный ролик минут на двадцать, объясняющий, что наша жизнь в заплесневелой комнате среди свалки, бесконечных заводов, нефтехранилищ и стальных труб вовсе не напрасна. Он начинался бодрым голосом диктора, говорящим то, что в общем-то знал каждый. Просто все это давно уже было не важно.

«Объединенная империя, Земной Консорциум – еще полвека назад никто не слышал этих слов. Мир раздирал хаос, холодная война, революции и мятежи. Мир голодал и накапливал ядерные арсеналы, мир отчаялся выбраться из тупика, в который загнал себя сам. Нехватка ресурсов, истощение резервов в бесконечных войнах – вот к чему пришла к середине ХХ века мировая история. Мы не знаем каким был бы мир сегодня, если бы ранним утром тысяча девятьсот пятьдесят второго года Антон Боши не запустил Гальванический куб и не открыл первое окно в мир, который известен нам как Марена…»

Марена… О таких вещах лучше не думать, вообще не держать их в голове, когда живешь в месте подобном Пригороду. От фантазий о кристально чистом небе далекого мира и городах среди лесов и парков, которые наверняка сделаны из прозрачного кварца, озираться по сторонам особенно тошно. Нет, не от черных заводов, грязи и трущоб. Я вырос в них, и они были моим домом. От оптимистичных рыл, сующихся туда, где им почуялась кормушка. Тут таких было полно, и я ненавидел каждое.

— Куда? – локоть стукнул меня в грудь, оттеснив на метр от зевак, пробравшихся куда ближе к дороге.

Я промолчал, и шнырь в серой форме с дурацкими нашивками потерял ко мне всякий интерес. Над краем его тряпичной маски бегали маленькие прищуренные глаза. На каске обычный знак «КК» — значит еще полиция Пригорода. Охрана магистра скорее всего засела ближе к шоссе и вряд ли заявляла о себе шевронами.

Я пропустил момент, когда на повороте у холма показалась первая машина кортежа. Но заметил, как шевельнулась толпа – как слаженная колония мелких тупых существ. Кто-то завизжал, скорее всего придавленный движущейся массой. Кроме зевак были тут и те, кто пытался пробраться вверх к Пригороду после смены, встречая сопротивление толпы и шнырей.

Глупой идеей было явиться сюда. Обернувшись, я заметил, что людей отогнали от фургонов, стоявших на пыльной обочине. На пару минут там образовался проход наверх, по которому можно было прошмыгнуть к ютившимся на холме кварталам.

— Черт с вами! – я зашагал к проходу. Пропустил перед собой чудом уцелевших в толпе бедолаг, как и я спешивших домой. Тощий техник – еще мальчишка, как и я, в висящем балахоном комбинезоне пробежал под тент, едва не сбив с ног девчушку, семенящую за мамой или старшей сестрой. Их я тоже пропустил и получил короткий кивок. Наверняка не с кем оставить и оба спешат с завода. Знакомо до боли. Особенно мутное чувство усталости после тревожного сна в цеху, где машины гремят, не переставая и предчувствие удовольствия от того, что скоро наконец поешь тем, что осталось с ужина. Я так таскался каждую неделю, с тех пор как Ким перестала сидеть дома и тоже отправилась на завод. Проход быстро перекрывался. Техник проскочил за машину, но нарисовавшийся за ним шнырь грубо толкнул девушку в плечо. Она налетела на меня, едва не сбив девчушку с ног. Техник обернулся, но сделал это неуклюже. Мгновенный замес погас ударами двух коротких дубинок, только пыль взвилась над тощим телом, полетевшим на асфальт. Бывает. На то они и шныри. Один, разгоряченный удачным ударом по умной роже техника на секунду отвлекся на девчонку под локтем, а затем смахнул ее на дорогу.

— Полегче, шнырь!

Я может и не назвал бы его так, понимай его маленькая голова с кем можно так обращаться, а кого лучше просто попросить. Толкни он меня, только виновато кивнул бы да обматерил сквозь зубы и вроде как квиты. Может и сейчас так стоило – промямлить что виноват и увести девочек подальше от автомата на его пузе. Определенно стоило.

На всякий случай, я встрял между шнырем и девчонками – кто знает, что у него там в башке – может искрит от избытка секундной власти. Может за оружие схватится. Само собой он ударил и не просто так. Получить кулаком в скулу – обыденное дело, от шныря тоже вроде как нормально – что-то вроде налога, только проплаченного рожей. Но он залепил ладонью — унизил значит?

Толпа за моей спиной колыхнулась. Что там происходило я не знал, я смотрел в узкие глазки, совершая этим еще одну ошибку. Наконец поднявшиеся на ноги девочки юркнули в сторону дороги и скрылись. И хорошо. Я сделал бы то же, если бы пухлые пальцы шныря не скользнули по моему лицу еще раз.

Я толкнул его в ответ, хотя на моем месте Кнут заехал бы по шныревской роже. Он отшатнулся, опешив от такого поворота. Мне бы бить до конца. Понятно же, что извиняться и опускать голову поздно. Надо было бить… Удар сзади по шее я почувствовал почти мгновенно. Ладно бы по затылку – выключился бы и очухался уже когда все закончится. Но по шее зверски больно. Отошедший от шока шнырь ударил по коленкам, сбив с ног, сунул мне в лицо дуло автомата. Кислый запах железа я хорошо чуял, ожидал что он вот-то прервется одной яркой вспышкой.

— Грузи гниду! – меня схватили за шиворот. На мгновение перед лицом мелькнула фуражка офицера.

— Капитан! – хрипло крикнул я, все равно что сплюнул. Во рту сладковато – сильно сунул дулом в зубы, гад.

Офицер брезгливо скользнул по мне взглядом. Я сунул руку в карман, пытаясь достать письмо, но мне из быстро скрутили за спиной. Письмо! Держать бы его в руке. К черту его содержимое и мутные фантазии Ким, тут не угодить бы в расход. Иногда тела таких вот как я находят на пустыре, сами шныри и находят – заблудились, говорят и замерзли. В июне то.

— Что тут? – шнырь выдернул конверт у меня из пальцев, впился в него глазами, затем озадаченно отдал капитану. Все это время я старался не шевелиться, чтобы не вырвать руку из плеча. Их, видимо, лет пять выкручивать руки обучают. Может даже медальки за это дают. Мой шнырь явно из лучших в группе, достоин ордена.

Офицер недолго смотрел на смятое письмо, на штамп — скрещенные ключи.

— Где ты это взял?

— Мое, — прошипел я.

— Громче, ублюдок!

— Мое! Это мое!

Меня снова толкнули к машине. Фургоны уже завелись, солдаты отгоняли прохожих от выезда. Я глубоко дышал, прощаясь с пыльным воздухом свободы. Лет пять, а может и семь им дышать не придется. Жалел о том, что не остался дома и вдвойне – что ударил не от всей души. Второго шанса уже не выпадет.

Меня все еще держали, прижимая щекой к брезенту, но не запихивали в фургон. Хватка шныря вдруг ослабла. Я краем глаза заметил его круглое лицо под каской – и следа не осталось, даже губа целая.

Капитан сунул рацию за пояс. От гудящей толпы, за которой уже медленно двигалась колонна кортежа, торопливо шагали двое штатских. Они молча забрали письмо, мельком скользнули по мне взглядами. Не нравлюсь? Но этих бить нельзя. Даже сгоряча.

— Идем, — пальцы штатского крепко впились в локоть и меня повели наверх. Кажется сработало. Спасибо, сестренка!

Отсюда хорошо был виден кортеж – восемь машин на пустом шоссе, вдоль которого полоскались на ветру флаги Казанского конгломерата.

Уж не к зеленому ли дому ведут? — мелькнуло в голове. Почти угадал. Некогда пустые корпуса за его оградой со слепыми окнами ожили и гудели теперь, как потревоженные ульи.

Таким было утро моего последнего дня в Пригороде. Таким было утро того дня, в который мы в последний раз сидели за барной стойкой с Кнутом.

***

— И где твоя сеструха достала это чертово письмо? Не иначе как грохнула кого-то за него, – он делано прикрыл руками рот и икнул. Потом икнул снова и вдруг вскочив со стула заорал на весь бар. – Мой дружище теперь служит самому Магистру! Поняли, ушлепки хреновы?

— Да заткнись ты!

Но бар был набит до отказа и никому не было дела до того, что орет какой-то пьяный придурок. Только две девушки в углу обратили на нас внимание. Одна брезгливо поморщилась. Другая едва заметно улыбнулась и подняла свой стакан. На ней полупрозрачной дымкой светилась под фиолетовыми лампами белая блузка, а волосы собраны в хвост. И никакой яркой помады на губах. Такая явно не стружку в цеху носит.