Павел Шушканов – Хиллингар (страница 37)

В комнате я поправил свою штору на двери, сел на диван и пододвинул поближе сумку. Как и не уходил. На некоторое время меня, наконец, оставили в покое. Я извлек из-под матраца свой альбом, протер обложку рукавом и аккуратно положил его на стол. Посмотрел по сторонам, но кроме паука в углу и любопытной осы с той стороны стекла меня никто не видел. Это правильно, никто не может заглядывать в мой альбом. Даже я не всегда. Даже Лешка и Валера. Особенно Лешка и Валера!

На первом листе меня ждала карта, которую я честно пытался перерисовать из какой-то книжки, но в итоге сделал даже лучше и присвоил. Карта сокровищ, конечно. В маленьких зеленых лесах шевелились нарисованные деревья, белоснежные вершины криво выведенных карандашом гор продували ледяные ветра, на гребнях волн застыла пена, а вода лизала оранжевые берега. Желтый карандаш я потерял, поэтому берега были оранжевыми. Со второй страницы на меня сердито смотрела Светка. Я сфотографировал ее украдкой на телефон, делая вид, что кому-то звоню, но звук камеры сработал, и она заметила. Ниже стишок, посвященный Светке. Называется «Светка из 4-го Б». Пара строчек зачеркнута и исправлена, но стишок очень даже ничего. Я его, конечно, никому не показывал, но часто читал сам и разглядывал фотографию. Светка на ней все равно сердилась. Дальше следовал недописанный рассказ и, конечно, рисунки. Я взял карандаш и принялся рисовать дорогу. Темной стеной высился по обочинам лес. В свете фар поблескивали капли дождя. От занятия меня оторвал голос за окном.

– Соседи! Есть кто дома?

Я аккуратно выглянул в окно. Папа уже жал руку сухопарому мужчине в клетчатой рубашке с рукавами по локоть. Не нем были черные очки и светлая шляпа от солнца. Папа вышел в шортах и сланцах с полотенцем на плече. Каким-то чудом он уже успел загореть, хотя приехали мы не больше полутора часов назад. Сосед поминутно разводил руками, показывал на что-то за оградой, достал и снова убрал зажигалку. За его спиной стояла хмурая девочка в почти таких же как у соседа очках, только поднятых на светловолосую макушку. Она переминалась с ноги на ногу и изредка почесывала носком сандаля коленку.

Отец зачем-то обвел рукой двор и показал пальцем на мое окно. Я немедленно скрылся. Еще гостей не хватало. И так день рождения наперекосяк, а ведь почти юбилей.

– Саша!

Это звал отец. Обычно я ходил на второй зов. После первого папа мог вообще забыть, что меня звал и на вопрос что случилось, ответить что-то вроде – уже ничего. Но тут решил пойти сразу. Еще, чего доброго, решат ко мне подняться.

Я перепрятал альбом и заспешил вниз. На мой вопросительный кивок, отец представил гостей.

– Наши соседи. Борис Иванович и его дочка.

Хмурая девочка покосилась на меня, наклонив голову и протянула мне ладонь.

– Женя

– Саша.

Мы помолчали. Борис Иванович держал в руках фотоаппарат, наполовину высунутый из чехла. Держал неловко и камера норовила выскользнуть из пальцев прямо на гранитную плитку.

– В таких штуках разбираешься, малой?

Я кивнул. Полупрофессиональная зеркалка. Комплектация так себе, но объектив очень даже ничего. Я повертел аппарат в руках.

– Тут просто карты нет, только адаптер. Можно из телефона вынуть.

– Вот как, – озадаченно протянул Борис Иванович. – Благодарю.

А папа гордо потрепал меня по макушке.

– Академик. Сегодня тринадцать исполнилось. Обещал шашлыки, но не могу найти мангал.

– Берите наш. Женя, сгоняй.

Женя осталась стоять на месте.

– Ну, тогда и вы приходите вечером, – заявил папа и перевесил полотенце с правого плеча на левое. Приглашать людей по поводу и без на ужин он любил. Наш трудовик частенько ел у нас вечерами пирог и вспоминал армию.

– Неудобно без подарка, – Борис Иванович подмигнул мне, затем Жене. – Что-нибудь придумаем, верно?

Женя не ответила. Она пристально смотрела на меня, словно увидела впервые.

– …и дети поиграют, – услышал я конец фразы отца. Моего мнения, конечно, никто не спросил.

– Заметано!

Второе рукопожатие было громким, я бы сказал даже величественным. Хотелось поскорее вернуться в комнату. Вдруг Вика нашла альбом или почему-то решила, что моя комната лучше. Сомнительно, конечно, но опасность такая есть.

Женя стояла напротив. Она была чуть ниже меня, под глазами мелкие веснушки, а глаза прищурены, словно подозревает что-то.

– Давно приехали? – вдруг спросила она.

– Два часа, – от неожиданности быстро ответил я.

– Уже видел?

Я вопросительно мотнул головой.

– Что видел?

– Не важно. Значит, нет. Папа, я за мангалом.

Она не спеша направилась к своему дому, подкидывая в ладони поднятый с дороги камушек. У ворот она запустила его в куст сирени и исчезла за оградой.

– Вот как замечательно, – сказал вдруг папа. – Теперь тебе скучно не будет. А то уже утомили своей руганью с Викой.

Я промолчал. В спорах по этому поводу всегда побеждала Вика, даже когда не присутствовала при них. Папа выудил из кармана телефон, нажал пару кнопок, разблокировав экран, и долго смотрел в монохромные стрелки. Телефон у папы был старым. Наверное, мне ровесник. Однажды я надеялся заполучить его в свою маленькую коллекцию раритетных вещей, подарив папе какую-нибудь посредственность с сенсорным экраном, но пока папа не сдавался и решительно пытался «доносить» свою трубку до состояния, пока на ней не останется ни одной кнопки.

– Не звонили? – задумчиво спросил он.

– Кто не звонил?

– Друзья твои. С днем рождения еще не поздравили?

Я покачал головой.

– Вот и у меня сети нет. А ведь обычно ловил везде.

Папино «ловит везде» было девизом его любви к телефону. Старая кнопочная трубка «ловила везде», даже если приходилось орать в нее с риском разорвать микрофон. Сейчас он тоже мгновенно простил ей «Поиск сети» и, улыбнувшись, спрятал в карман.

– Не грусти, – он потрепал меня по макушке и направился к дому.

– Постараюсь, – буркнул я.

Когда скучно и злишься, нет занятия лучше, чем обследовать дом. Я взял старый папин блокнот с половиной вырванных страниц (никогда не любил и не понимал эту его привычку рвать листочки из записных книжек и ежедневников) и покинул комнату, прикрыв за собой импровизированную дверь. Работа предстояла непростая – описать и по возможности зарисовать все потайные уголки нашего маленького дачного дома, чтобы потом аккуратно перенести все это в свой альбом-дневник. Гулять сразу с альбомом я не рискнул, боясь быть обсмеянным Викой, но еще больше – заполучить умиленную улыбку мамы и суровое «мужское» задание от отца. Позже этот дом и все его уголки станут мрачным особняком на холме, к которому ведет единственная дорога через лес, полный кошмарных созданий. По его крыше будет хлестать дождь, туман вползет в просторный подвал, а уголки под лестницами наводнят кошмары, с которыми будет бороться бесстрашный сыщик Александр Белл на страницах тетради в клетку. Тетрадь перед отъездом я прятал особенно тщательно, на случай если Вике вздумается вернуться пораньше и одной или в дом залезут грабители и украдут бесценные рассказы и недописанную повесть.

Когда я читал свои рассказы Лешке, он слушал, раскрыв рот и требовал продолжения. Читать сам он не любил. А еще он просил картинок помрачнее и даже стащил мне для этого угольный карандаш у брата. Валера читал сам, но бросив на середине принимался додумывать концовку, выдвигать теории и советовать, как лучше вывернуть сюжет. Давать рассказы ему я не любил.

Моя тетрадь ждала меня между комодом и пыльной стенкой, откуда ее можно было выудить только моими тонкими пальцами. Я даже слегка скучал по ней и Александру Беллу. Несмотря на то, что Валерка умничал и говорил, что это имя изобретателя телефона.

Зайти к Вике в комнату я не рискнул, хотя без этого мой план дома был бы совсем неполным. В проеме приоткрытой двери я видел Викину ногу, упирающуюся ступней в спинку кровати. Яркий лак аккуратно ложился на ногти. Я хмыкнул. Через час все равно сотрет. Главное чудовище особняка поселится у меня именно в этом месте, твердо решил я.

На кухне бормотало радио. Мама чистила картошку и подпевала рекламе. Меня она не заметила, даже когда я проскользнул в маленькую комнату под лестницей и аккуратно прикрыл за собой дверь. У старых хозяев тут была кладовая, но папа прорубил окно и поставил у стены раскладушку и старое кресло. Раскладушка часто перекочевывала на летнюю веранду, а кресло доживало свой век, еще помня детскую и перепачканные шоколадом ручки в нашей квартире в городе. На подоконнике высохшая оса и пустая литровая банка. Обои местами отклеились, в углу сырое пятно после недавнего дождя. А на стене картина. Все та же, с мальчиком, пускающим кораблик в ручье. Удивительно, но кто-то не поленился купить сразу два журнала и вырезав две одинаковые картинки, вставить их в самодельные рамки. Я присмотрелся. Парнишка здесь казался старше. Кораблик резво скользил по воде, а на лице мальчика застыла какая-то печальная обреченность. Надо бы сравнить с картиной наверху.

– Саша! – голос отца из кухни разорвал приятную тишину. Я едва не выронил блокнот. За окном завис послеобеденный зной, а солнце неумолимо ползло к крышам пустых дачных домов. Мой тринадцатый день рождения подходил к концу.

Еще раз бросив взгляд на странную картину, я высунулся из комнаты.

– Вот он! А я его кричу-кричу, – в руках у отца была кипа сухих дров. – В сарай живо. Скоро гости придут, а угли не готовы.